Главная страница 1

Наука о науке. Сборник статей. Москва 1966г.

Дж. НИДАМ


ОБЩЕСТВО И НАУКА НА ВОСТОКЕ

И НА ЗАПАДЕ


Когда в 1938 году у меня возникла мысль написать систематический, убедительный и объективный труд по истории научной мысли и техники в областях, находив­шихся под влиянием китайской культуры (1), я считал, что основной проблемой будет вопрос о том, почему современная наука, какой мы ее знаем с семнадцатого столетия, с Галилея, не развилась ни в китайской, ни в индийской цивилизации, а возникла именно в Евро­пе. Но годы шли, и по мере того, как обнаруживались новые факты о китайской науке я о китайском общест­ве (2), я начал уяснять, что есть еще и второй вопрос не меньшей важности: вопрос о том, почему между I ве­ком до н. э. и XV веком н. э. китайская цивилизация была более высокой, чем западная, с точки зрения эф­фективности приложения человеческих знаний к нуждам человеческой практики.

Ответы на эти вопросы, мне кажется, нужно искать прежде всего в социальных, духовных и экономических структурах различных цивилизаций. Сравнение Китая и Европы особенно поучительно и наглядно потому, что здесь исключен климатический фактор; в широком смыс­ле климатические условия области влияния китайской культуры близки к климатическим условиям Европы. О Китае никто не мог бы сказать, как это иногда де­лают в отношении Индии, что чересчур жаркий климат препятствует развитию современной науки (3). Хотя при­родные, географические и климатические условия, бес­спорно, играют большую роль в формировании специ­фических черт культуры, я не склонен считать, что именно это является определяющим для индийской культуры. В случае с Китаем такая гипотеза вообще не имела бы почвы.

С самого начала я весьма скептически относился к ценности «физио-антропологических» или «расово-духовных» факторов любого сорта, которые находят под­держку у достаточно широкого круга людей. Все то, что я узнал за последние тридцать лет, с момента моих первых личных контактов с китайскими друзьями и коллегами, только укрепило меня в этом скептицизме. Китайцы оказались именно такими, какими их увидел много столетий назад Джованни из Монтекорвино, di nostra qualita, то есть такими же, как мы. Я считаю, что огромные исторические различия между культурами мо­гут найти объяснения только в рамках социологических исследований и что когда-нибудь проблема будет реше­на именно на этом пути. Чем более глубоко я погру­жаюсь в детали исторических достижений китайской науки и техники до того времени, когда наука и техни­ка Китая, как и другие этнические потоки культуры, стали вливаться, в море современной науки, тем больше я убеждаюсь в том, что причины именно европейского происхождения науки можно искать в особенностях со­циальных и экономических условий, которые преоблада­ли в Европе в эпоху Ренессанса. Эти «причины не имеют отношения ни к складу китайского разума, ни к специ­фике китайской духовной и философской традиции. Во многих отношениях как раз эти стороны китайской культуры ближе к современной науке, чем мировоззрен­ческие нормы христианства. Подобная точка зрения мо­жет считаться марксистской или любой другой, но для меня она убеждение, основанное на опыте жизни и ис­следований.

Учитывая сказанное, мы, как историки науки, обя­заны рассмотреть некоторые существенные особенности военно-аристократического феодализма Европы, в нед­рах которого мог бы зародиться торговый и промышленный капитализм вместе с Ренессансом и Реформацией, и рассмотреть такие особенности других видов фео­дализма (если таковые действительно обнаруживаются), которые были бы характерны для средневековой Азии. С точки зрения науки нам, если мы хотим решить проблему, во всяком случае, нужно иметь нечто особенное, нечто отличающееся от условий в Европе. Именно по­этому я никогда не симпатизировал тому частному те­чению марксистской мысли, которое ищет жестких и универсальных формул для всех этапов общественного развития, через которые «должны пройти» все цивили­зации.

Уже самый ранний из этих этапов, первобытный ком­мунизм, порождает множество споров. За некоторыми заметными исключениями (Гордон Чайлд, например), западные антропологи и археологи отвергают, как пра­вило, концепцию первобытного коммунизма. Вместе с тем мне всегда казалось весьма существенным для ис­следования и разумным считать, что до появления клас­совой дифференциации существовала какая-то исходная нерасчлененная форма общества, и по ходу изучения древнего китайского общества я обнаруживаю, что чер­ты такого нерасчлененного общества просматриваются время от времени через многовековой туман. Нет ка­ких-либо фундаментальных трудностей и на другом конце исторической цепи, на этапе перехода от феода­лизма к капитализму, хотя, конечно, переход этот неве­роятно сложен в деталях и требует еще большой иссле­довательской работы. Остается, в частности, ускользаю­щим от наблюдения сам механизм связи между соци­ально-экономическими изменениями и подъемом современной науки, которую можно было бы определить как успешное приложение математизированных гипотез к систематическому экспериментальному исследованию природы. Независимо от теоретических склонностей и предубеждений все современные историки с необходи­мостью вынуждены признавать, что подъем современной науки происходил pari passu, из одного корня с Ренес­сансом, Реформацией и подъемом капитализма (4), что существует интимнейшая связь между социально-эконо­мическими изменениями, с одной стороны, и успехами «новой или экспериментальной» науки — с другой, хотя эти тонкие отношения весьма сложно поймать сачком определений. Об этом можно бы говорить весьма много, например о жизненно важной для науки роли «высокого ремесленного мастерства», его объединения с учеными-схоластами того периода (5), но настоящая статья не место для такого разговора; мы ищем нечто другое. Пока для нас существенно одно — возникновение и раз­витие науки произошло в Европе, а в других районах этого не случилось.

При сравнении состояний Европы и Китая наиболее важными и вместе с тем наиболее темными проблемами являются следующие: а) насколько и в каком именно отношении китайский средневековый феодализм (если этот термин применим для Китая) отличался от евро­пейского феодализма; б) прошел ли Китай (или соот­ветственно Индия) через «рабовладельческий строй» того типа, который имел место в Греции классического периода и в Риме. Вопрос, конечно, не столько в том, существовал ли институт рабства, это совсем другая проблема, а в том, основывалось ли общество на этом институте рабства.

В молодости, коulа я еще работал в биохимии, на меня большое впечатление произвела книга Карла Виттфогеля «Экономика и общество Китая», которую он на­писал в тот период, когда был еще более или менее ортодоксальным марксистом в догитлеровской Герма­нии (6). Виттфогеля особенно интересовало развитие кон­цепции «азиатского бюрократизма» или, как его теперь называют китайские историки, «бюрократического фео­дализма». Концепция взята из работ Маркса и Энгель­са, которые основывали ее на свидетельствах XVII века, собранных французом Франсуа Бернье, врачом могольского императора Индии Ауренгзеба (7). Маркс и Энгельс говорили об «азиатском способе производства». Как в различных контекстах они определяли этот термин и как его должно определять в наше время — это сегодня является предметом оживленной дискуссии почти во всех странах. В широком смысле речь идет о возникно­вении бюрократического в своем существе государствен­ного аппарата, которым управляла ненаследственная элита. Государственный аппарат опирался на большое число сравнительно автономных крестьянских общин, сохранивших черты рядовой организации с незначитель­ной или вовсе отсутствующей дифференциацией труда

удивляться тому, что гражданский губернатор был обычно более уважаемым лицом, чем военный совет­ник — начальник гарнизона. И наконец, рабы, вообще говоря, не использовались в сельскохозяйственных рабо­тах и лишь ограниченно использовались в ремесле. На протяжении многих веков рабство носило в основном домашний, можно даже сказать «патриархальный» ха­рактер.

В более поздних и высокоразвитых формах, каким мы его застаем в Танский и Сунский периоды, «азиат­ский способ производства» складывается в социальную систему, которая хотя и была «феодальной» в том смыс­ле, что большая часть богатства приобреталась в ре­зультате эксплуатации крестьянства (11), но вместе с тем носила ярко выраженный бюрократический, а не воен­но-аристократический характер. Нельзя недооценивать силу гражданской традиции в китайской истории. Импе­раторская власть осуществлялась не через иерархию имеющих поместья баронов, а через развитую и гибкую сеть гражданских служб, которая известна на Западе как «мандаринат» — институт, не использующий наслед­ственную передачу имущества и власти. Мандаринат обновлялся с каждым новым поколением, и после три­дцати лет изучения китайской культуры я могу сказать только одно: именно этот институт в значительно боль­шей степени, чем другие, помогает понять суть и смысл китайского общества. Я считаю, что как раз мандаринат делает в принципе возможным анализ того, почему «бюрократический феодализм» в Азии сначала способ­ствовал росту знания о природе и применению этого знания на пользу людям, а затем стал препятствовать подъему капитализма и современной науки, тогда как европейская форма феодализма действовала как раз наоборот, если иметь в виду разложение феодализма и становление нового, основанного на товарном производ­стве общества. Товарный способ производства, как ос­нова государственности, никогда не мог бы возникнуть в китайской цивилизации, поскольку основные концепции мандарината исключали не только Принцип наслед­ственного аристократического феодализма, но и систему ценностей богатого купечества. Накопление капитала в китайском обществе могло, конечно, иметь место, но использование капитала в промышленных частных пред­приятиях постоянно подавлялось ученой бюрократией, поскольку это была единственная форма социальной ак­тивности, которая могла бы угрожать их привилегиям. Поэтому купеческие гильдии Китая никогда не достига­ли статуса и силы купеческих гильдий в городах-госу­дарствах европейской цивилизации.

Множество фактов позволяет утверждать, что соци­ально-экономическая система средневекового Китая была во многих отношениях более рациональна, чем та же система средневековой Европы. Еще во II веке до н. э. возникла вместе с древней традиционной «рекомен­дацией выдающихся талантов» система государственных экзаменов на занятие должностей. Экзамены привели к тому, что более двух тысячелетий мандаринат поглощал все лучшие умы нации, причем такой нации, которая занимает половину континента. Это совершенно непохо­же на европейскую ситуацию, где лучшие умы не имели особой склонности появляться на свет в семьях фео­далов, и того менее — в узкой группе старших сыновей феодалов. Конечно, некоторые черты бюрократизма были и в средневековом европейском обществе, такие, как институт округов, где можно было дослужиться до генерал-губернаторского чина, а также широко распро­страненный обычай использовать епископов и духовных лиц в качестве администраторов от имени короля, но все это не идет ни в какое сравнение с тем постоянным выкачиванием административных талантов, которое было реализовано в китайской системе.

Более того, дело не ограничивалось простым выдви­жением административных талантов на соответствую­щие бюрократические посты. Конфуцианское учение пользовалось в Китае таким влиянием, что представи­тели других групп населения в значительной мере осознавали b признавали свою меньшую значимость в об­щем порядке вещей. Когда я недавно рассказывал об этом в университетской среде, мне задали интересней­ший вопрос: «Как могло случиться, что на протяжении всей китайской истории военные мирились с тезисом о собственной неполноценности по сравнению с граждан­скими властями?» Ведь, в конце концов, «власть меча» была непререкаемым аргументом в других цивилизаци­ях. Ответ, видимо, следует искать в том, что имперские дары распределялись бюрократией (13), что в Китае развит культ буквы (14), что в Китае с древних времен широ­ко распространено убеждение: меч может завоевать, но удержать завоеванное может только разум. Есть любо­пытная легенда о первом императоре династии Хань, который проявлял пренебрежение к дворцовому ритуа­лу, разработанному придворными философами, пока один из философов не заявил: «Можно завоевать импе­рию верхом на коне, но управлять империей с седла нельзя». После этого император восстановил вce обря­ды и церемонии пышного придворного этикета (15). В древ­ние времена выдающийся деятель Китая мог быть одно­временно и гражданским чиновником и военным. Но важно то, что военные чувствовали и признавали свою неполноценность; многие из них были неудачниками из среды гражданских чиновников. Конечно, и в Китае сила становилась верховным авторитетом и высшей санкцией, как и во всех обществах, но все дело в том, о какой силе идет речь, о моральной или о чисто физи­ческой? Китайцы всегда считали, что только моральная сила способна к длительному действию, и то, что завое­вано силой физической, удержать может лишь сила мо­ральная.

Одним из существенных факторов китайской жизни была высокая культура устной и письменной речи (16). Доказано, что в древнем Китае прогресс наступательно­го оружия — арбалет — зашел много дальше, чем про­гресс в защитной броне. Древность знает множество случаев, когда вооруженный арбалетом простолюдин или крестьянин убивал феодала — ситуация, мало похожая на европейскую, где рыцарь в тяжелом вооружении поль­зовался в средние века всеми преимуществами неуязви­мого человека. Возможно, что как раз сравнительная беззащитность человека заставила конфуцианство под­черкивать роль убеждения. Китайцы —это наши виги, которым «нужна не сила, а доказательства». Китайско­го крестьянина, например, трудно было силой заставить подняться на защиту границ государства по той простой причине, что он мог бы для начала пристрелить своего принца. Но когда философам, патриоты они или софи­сты, удавалось убедить крестьянина в том, что воевать за империю необходимо, тогда крестьянин шел в поход. Отсюда постоянное присутствие в классических и исто­рических китайских текстах того, что можно было бы назвать «пропагандой» (не обязательно в плохом смыс­ле) и что создает своего рода «персональное уравнение» («personal equation»), для которого историк должен дать свое собственное решение. В самом этом факте нет ничего специфически китайского, предубеждения и предвзято­сти— общемировое явление, которое можно обнаружить и у Иосифа Флавия и у Гиббона, но синологу всегда приходится держаться настороже: пропагандистские ак­центы указывают, как правило, на уязвимые места ци­вилизованного гражданина.

В этой связи интересен еще один довод, а именно тат факт, что китаец есть прежде, всего крестьянин, а не скотовод или мореплаватель (17). Скотоводство и море­плавание развивают склонности к командованию и подчинению. Ковбои или пастухи гоняют своих животных, капитаны отдают приказы команде, и пренебрежение к приказу может стоить жизни любому на корабле. Но крестьянин, если он сделал все, что положено, вынужден ждать урожая. Одна из притч китайской философской литературы высмеивает человека из царства Сун, который проявлял нетерпение и недовольство, глядя, как медленно pacтyт злаки, и принялся тянуть растения, чтобы заставить их вырасти скорее (18). Сила всегда при­знавалась малоперспективным образом действий, поэто­му именно гражданское убеждение, а не военная мощь, считалось нормальным путем ведения дел. Все сказан­ное о положении солдата по отношению к позиции гра­жданского чиновника имеет силу и для противопостав­ления: гражданский чиновник — купец. Богатство само по себе ценилось мало. Оно не имело моральной силы. Оно могло дать удобства, но не мудрость, поэтому бо­гатство в Китае сравнительно мало способствовало росту престижа. Единственной мечтой любого купече­ского сына было стать ученым, пройти имперские экза­мены и высоко подняться по бюрократической лестнице. В течение многих поколений это стремление приводило в действие всю бюрократическую систему. Я не уверен, что в наше время это стремление исчезло. Оно, видимо, живет, хотя и в новой, более высокой форме. В конце концов партийный работник, положение которого не зависит от случайностей рождения, как и в древности, равно презирает и аристократическую утонченность и меркантилизм. В каком-то смысле социализм, как дух неугнетенной справедливости, был заключен в бутылке средневекового китайского бюрократизма (19). Древние ки­тайские традиции было бы легче согласовать с будущим научным миром международного братства, чем тради­ции Европы.

Между 1920 и 1932 годами в Советском Союзе вели широкую дискуссию о том, что понимал Маркс под «азиатским способом производства», но на Западе почти не знают об этой дискуссии, поскольку ее материалы никогда не переводились. Если сохранилась хоть одна копия русских отчетов, то было бы крайне желательно издать материалы дискуссии на западных языках. У нас не было возможности изучить результаты дискус­сии, но победу, видимо, одержали те, кто возражал про­тив каких-либо отклонений от принятой последователь­ности: первобытный коммунизм — рабовладельческое общество — феодализм — капитализм — социализм. Атмо­сфера догматизма, которая преобладала в социальных науках под влиянием культа личности, несомненно, сыграла некоторую роль и в этой дискуссии (20). Сейчас появилось новое поколение авторов, которые выражают беспокойство английских марксистов по поводу того, что «феодализм» становится бессодержательным терми­ном (21). «Очевидно, — говорят они, — что социально-эконо­мическая формация, имеющая равную силу и для Руанда-Урунди и для Франции 1788 года, для Китая 1900 года и для норманнской Англии, рискует потерять ка­кое-либо специфическое содержание и стать бесполезной в научном анализе». Подразделения действительно не­обходимы. Примечательная черта этих новых работ в том, что их авторы, видимо, мало знают о взглядах Маркса и Энгельса. «Азиатский способ,— говорит один из них,— устаревший термин, который давно уже вышел из употребления» (22). И вместе с тем тот же автор весьма дельно ставит и анализирует проблему задержанного развития ряда азиатских и африканских государств и рекомендует «реабилитировать «азиатский способ» Маркса или даже несколько «способов», с тем чтобы стало возможным различение по региональным особен­ностям». Он же рекомендует термин «протофеодальный» для обозначения исходной простой формации, которая затем развивается различными путями.

Когда в современной марксистской литературе упо­минают Виттфогеля, то всегда это делается с антипа­тией. Происходит это потому, что в гитлеровский пе­риод Виттфогель эмигрировал в США, где работает до сих пор, и многие годы был активным участником ин­теллектуальной холодной войны. Те авторы, которые рассматривают его недавнюю книгу «Восточный деспо­тизм» (23) как пропагандистский выпад против прошлого и настоящего России и Китая, во многом, безусловно, правы. Виттфогель сейчас занят тем, что стремится все злоупотребления власти, идет ли речь о тоталитарном или любом другом режиме, приписать принципу бюро­кратизма. Но сам факт, что он стал противником идей, которые разделяются мною и многими другими, не ме­няет того обстоятельства, что именно Виттфогель выдви­нул когда-то эти идеи и блестяще обосновал их. Поэто­му я восхищаюсь его первой книгой и отвергаю по­следнюю. Виттфогель во многом, вероятно, утрирует и упрощает, но я все же не думаю, что его теория «гид­равлического общества» («hudraulic society») ошибочна в своем существе. Я тоже считаю, что огромный размах общественных работ (регулирование стока рек, иррига­ция, строительство каналов) имел в китайской истории и ту социальную функцию, что по ходу строительства нарушались границы отдельных феодальных и дофео­дальных владений. Это неизбежно приводило к coсpeдоточению власти в центре, то есть к возникновению над раздробленной массой «родовых» деревенских кланов (24) единого бюрократического аппарата. Я считаю, что ме­лиорация играла важную роль в становлении китайско­го феодализма именно как феодализма «бюрократиче­ского». Конечно, с точки зрения историка науки и техни­ки не имеет особого значения, в каких именно деталях китайский феодализм отличался от европейского. Важно лишь, чтобы отличие было достаточно большим (я убежден, что таким оно и было), чтобы объяснить полное подавление капитализма и науки в Китае и успешное их развитие на Западе.

Что же до бюрократии как таковой, то просто неум­но раскладывать все социальное зло у ее порога. На­против, в течение столетий бюрократия была великим инструментом социальной организации людей. Более того, и в будущих столетиях бюрократия никуда от нас не уйдет, если человечество намеренно сохраниться. Фундаментальная проблема состоит не в уничтожении, a в гуманизации бюрократий, с тем чтобы использовать лишь нужную часть ее организующей силы на благо людям. Но так или иначе бюрократия всегда будет су­ществовать. Современные общества основаны на науке и технике, и чем больше будет устанавливаться эта взаимная связь, тем более организованной и совершен­ной будет бюрократия. Неправомерно сравнивать бюро­кратическую систему, развившуюся на базе подъема науки, с любой предшествующей бюрократической систе­мой, которая когда-либо существовала. Современная наука дает нам большой арсенал средств от телефона до вычислительной машины, которые теперь и только теперь могут помочь процессу гуманизации бюрократии. В своей целевой части этот процесс во многом может ориентироваться на то, что существенными сторонами входит в конфуцианство, даосизм, раннее христианство, а также и в марксизм.



Термин «восточный деспотизм» напоминает спекуля­тивные построения французских физиократов восемна­дцатого столетия, на которых большое впечатление про­извела социально-экономическая структура Китая, ка­кой она представлялась в то время (25). Эта структура была для физиократов, конечно, «просвещенным деспо­тизмом», который им очень нравился, а не угрюмым и ужасающим плодом воображения Виттфогеля. Послед­нюю книгу Виттфогеля синологи всего мира приняли с неодобрением, поскольку в ней во многих случаях тен­денциозно подобраны факты. Нельзя, например, гово­рить о том, что в средневековом Китае не было просве­щенного общественного мнения. Напротив, ученая про­слойка и ученая бюрократия создавали весьма широкое и действенное общественное мнение. Бывали случаи, когда император мог сколько угодно приказывать, а бюрократия не подчинялась (26). Теоретически император мог считаться абсолютным правителем, но на практике его власть была ограничена традициями и обычаями, которые век за веком находились под воздействием конфуцианской интерпретации исторических текстов. Китай всегда был «однопартийным» государством, и правящей партией в стране была более двух тысячеле­тий конфуцианская партия. По моему мнению, термин «восточный деспотизм» в устах Виттфогеля не более оправдан и правомерен, чем тот же термин в устах французских физиократов; я никогда не пользуюсь этим термином. Вместе с тем есть много марксистских тер­минов, старых и новых, которые я также затрудняюсь принять. В некоторых работах, например, «идеальная государственная структура» противопоставляется «ре­альному субстрату» независимых крестьянских дере­вень. Такое противопоставление не кажется мне оправ­данным, поскольку работа государственного аппарата в своей области столь же реальна, как и работа крестья­нина на поле. Не нравится мне и термин «автономный», когда его прилагают к крестьянской общине; он, как мне представляется, верен лишь в ограниченном смыс­ле. Истина же состоит в том, что нам крайне нужно создать совершенно новую систему терминов, поскольку здесь мы имеем дело с общественными структурами, которые далеко отходят от известных на Западе форм. При разработке новой системы терминов я бы предло­жил использовать китайские корни, а не настаивать на приложении греческих и латинских корней к обществен­ным явлениям, которые резко отличаются от известных нам из собственной истории. Для бюрократии мог бы оказаться полезным термин «куанляо». Если бы у нас была более адекватная терминология, мы могли бы проанализировать и некоторые другие проблемы. Я имею в виду тот примечательный факт, что японское общество было Значительно ближе к западноевропей­скому социальному стандарту, и как раз оно оказалось более приспособленным к развитию современного капи­тализма. Сам этот факт давно уже признан историками, но в недавних исследованиях вскрывается, похоже, кон­кретный механизм, благодаря которому японское воен­но-аристократическое феодальное общество могло поро­дить капитализм, а китайское бюрократическое общест­во было не в состоянии это сделать (27).

Теперь я должен сказать нечто, хотя и не очень мно­гое, о «рабском обществе». Исходя из моего собствен­ного знакомства с китайской археологией и литерату­рой, что в данном случае имеет значение, я не склонен считать, что китайское общество, даже в периоды Шен и Чжоу, было основано на рабском труде в том самом смысле, в каком это можно применить к западным ан­тичным культурам. Здесь я, к сожалению, расхожусь с некоторыми современными китайскими учеными, на ко­торых глубокое впечатление произвела «одноколейная» гипотеза стадийного развития общества, укрепившаяся в марксистской теории за последние двадцать или три­дцать лет. Проблема все еще остается весьма спорной и требующей обсуждений; мы не можем сказать, что до­стигли определенности хотя бы в одном из ее аспектов. Несколько лет назад в Кембридже был собран симпози­ум по рабству в различных цивилизациях. В ходе об­суждений всем участникам пришлось согласиться, что реальные формы рабства в китайском обществе весьма отличаются от форм, известных в других странах. Гос­подство клана и семейного долга делает сомнительной саму возможность считать кого-нибудь в подобной ци­вилизации «свободным» в западном смысле термина. Но, с другой стороны,— и это противоречит убеждению мно­гих — трудовое рабство в Китае было весьма редким явлением (28). Фактом остается то, что ни западные синоло­ги, ни сами китайские ученые, никто пока еще не знает достаточно полно, каким был статус холопских или полухолопских групп в различные периоды китайской исто­рии, а таких резко различающихся групп было много. Здесь еще нужны глубокие исследования, но, как мне кажется, уже теперь ясно, что ни в экономической, ни в политической области трудовое рабство не было основой всего социального механизма китайского общества в том смысле, в каком рабский труд был некогда основой социальности на Западе (29).

Хотя вопрос о рабовладельческом базисе общества имеет некоторое значение лишь в тех пределах, в ко­торых он проясняет положение науки и техники в антич­ной Греции и Риме, он не так уж важен для проблемы происхождения современной науки на Западе в период позднего Ренессанса, что, собственно, и было первона­чально центральным пунктом моих исследований. Но будь такое рабство в Китае, оно наложило бы свой отпечаток на все достижения китайского общества в при­ложении знания о природе к человеческим нуждам в течение четырнадцати столетий нашей эры и четырех или пяти столетий до нашей эры. Но ничего этого нет. Разве не удивительно, что Китаю нечего показать, что шло бы в сравнение с галерами рабов в Средиземно­морье? Парус (а пользовались им весьма искусно) был универсальным движителем на всех китайских кораблях с древнейших времен. У Китая просто нет свидетельств массового применения рабочей силы, сравнимых, напри­мер, с гигантскими стройками древнего Египта. К тому же, и это тоже весьма примечательно, до сих пор не обнаружено ни единого серьезного случая отказа в Ки­тае от изобретений из-за страха перед безработицей. Если китайская рабочая сила была действительно такой огромной, какой она кажется большинству, то трудно понять, почему бы ей не проявляться время от времени в концентрированных формах. С другой стороны, для древних времен китайской культуры мы обнаруживаем множество примеров применения орудий, облегчающих человеческий труд, причем возникали эти орудия зна­чительно раньше, чем в Европе. Примером может слу­жить тачка, которую в Европе не знали до XIII века, а в Китае она известна с III века н. э., причем она опре­деленно появилась века на два раньше. Вполне может оказаться, что как бюрократический аппарат объясняет невозможность самозарождения науки современного ти­па в китайской культуре, так и отсутствие массового рабского труда может объяснить значительные дости­жения китайской культуры в развитии чистого и при­кладного знания в первые века нашей эры.

Среди европейских социологов нового поколения в настоящее время делаются серьезные попытки заново проанализировать проблему «азиатского способа про­изводства» (30). Частично это можно объяснить важно­стью подобных идей для понимания африканских об­ществ, которые сейчас возникают под названием слабо­развитых стран. Совершенно не ясно, применимы ли к этим обществам те ограниченные категории, которые считаются сегодня традиционными. Но наибольшим сти­мулом дискуссии было, пожалуй, опубликование в 1939 году в Москве работы самого Маркса, написанной в 1857—1858 годах и озаглавленной «Докапиталистические формы производства». Эта рукопись — одна из подгото­вительных работ к «Капиталу» и включена в его «Основ­ные черты критики политической экономии», сборник статей, который опубликован вторым изданием в Герма-



нии в 1952 году (31). К большому несчастью, этот текст Маркса не был известен участникам дискуссии двадцатых-тридцатых годов. Именно этот документ дает глубо­кое я систематическое изложение идей «азиатского спо­соба производства». Один из важных вопросов заклю­чается в том, считали ли Маркс и Энгельс «азиатский способ производства» чем-то качественно отличным от того или иного классически выделенного типа общества в остальных частях мира, или же они считали его только количественной модификацией одного из этих типов. Не совсем ясно, видели ли они в «азиатском способе» пере­ходную структуру (которая была бы в определенных ус­ловиях способна к долговременной стабилизации) или же рассматривали «бюрократизм» как особый, четвер­тый, фундаментальный тип общества. Был ли «азиат­ский способ производства» простой вариацией класси­ческого рабства или классического феодализма? Неко­торые китайские историки со всей определенностью говорят об «азиатском способе» как о специфической раз­новидности феодализма. Но Маркс и Энгельс иногда говорят о нем так, как если бы считали «азиатский спо­соб производства» чем-то качественно отличным и от рабского и от феодального способа производства. Возни­кает также вопрос, насколько концепция «бюрократического феодализма» применима к Америке до появле­ния Колумба или для других обществ вроде средневеко­вого Цейлона. В последние годы к этой проблеме не раз возвращался Виттфогель, но без значительных результа­тов (работ по Цейлону у него нет), а молодые социоло­ги исследуют проблему уже в другом плане (32).

Я не сомневаюсь, что работы молодых социологов прольют новый свет на проблему первоначально уско­ренного, а затем замедленного развития китайской науки и техники. Этим заняты, в частности, мои француз­ские друзья Жан Шено и Андре Одрикот, и то, о чем я буду говорить ниже, основано на ряде их идей. Пред­ставляется ясным, что изначальное превосходство китайской науки и техники, которое длилось много столетий, должно находиться в какой-то связи с рациональным, гибким и чувствительным социальным механизмом, ко­торый имеет структуру «азиатской бюрократии». Этот тип общества функционирует в основном на «ученом» уровне, то есть ключевые позиции в обществе занимают ученые, а не военные. Центральная власть в таком об­ществе во многом полагается на «автоматическое» функ­ционирование деревенских обществ и, вообще говоря, стремится сократить до минимума вмешательство госу­дарства в дела общин. Выше я уже говорил о фунда­ментальных психологических различиях между крестья­нином-землепашцем, с одной стороны, и скотоводом или мореплавателем —с другой. Это различие четко выраже­но в китайских терминах «вей» и «ву вей». «Вей» озна­чает приложение силы или силы воли, уверенность в том, что вещи, животные и даже другие люди сделают то, что им приказано делать. «By вей» выступает противопо­ложностью первого: оставляет вещи в покое, позволяет природе идти своим путем, извлекает пользу из природы вещей без их изменения, дает знание о том, как обой­тись без вмешательства. Термин «ву вей» — великий ло­зунг и неписаное правило даосизма всех столетий (33). Как раз этот принцип невмешательства выражен в знамена­тельной фразе, которую довелось слышать Бертрану Рас­селу во время поездки в Китай: «Производство без вла­дения, действие без самоутверждения, развитие без гос­подства» (34). «By вей», отсутствие вмешательства, хорошо согласуется с «самодвижением» крестьян и крестьянских общин. Даже когда древнее «азиатское» общество усту­пило место «бюрократическому феодализму», концепция «ву вей» не потеряла силы. Китайская политическая практика и деятельность правительственных органов дол­гое время основывались на этом принципе невмешатель­ства, который был унаследован от древнего общества, от простой пары противоположностей «деревни — князь». На всем протяжении китайской истории лучшим магист­ратом считался тот, который меньше других вмешивался в гражданские дела, и во всей истории главной задачей кланов и родов считалось улаживать свои дела домашним порядком, не прибегая к услугам суда (35). Вполне возможно, что общество такого типа поощряло наблю­дательное отношение к природе. Человек в таком обще­стве старался бы проникнуть как можно глубже в ме­ханику естественного мира и использовать содержащие­ся в природе источники энергии, до минимума сводя свое вмешательство в природные механизмы, применяя «дей­ствие на расстоянии». Концепции этого в высшей степе­ни утонченного способа мысли всегда стремились дости­гать результатов экономными средствами, и, естественно, поощряли изучение природы по близким к Бэкону моти­вам. Здесь, видимо, и кроется причина таких достиже­ний раннего периода, как сейсмограф, литейное произ­водство, использование гидроэнергии.

Можно, таким образом, сказать, что эта основанная на невмешательстве концепция человеческой деятельно­сти была первоначально благоприятной для развития науки. Например, склонность к «действию на расстоя­нии» могла оказать большое влияние на разработку ран­них теорий волн, на открытие природы приливов, на зна­ние отношений между минеральными частицами и расте­ниями в геоботаническом плане, а также на науку о магнетизме. Часто забывают, что одним из существенных обстоятельств зарождения науки во времена Галилея было знание магнитной полярности, склонения и т. п. В отличие от геометрии Евклида и астрономии Птолемея наука о магнетизме попала в Европу извне (36). Никто не упоминал о магнетизме в Европе до конца семнадцатого столетия, и заимствование идей магнетизма из китай­ских работ несомненно. Если китайцы независимо от ва­вилонян были величайшими естествоиспытателями среди всех древних народов, то причиной этого могло оказать­ся как раз стимулирующее действие принципа невмеша­тельства, который взлелеян даосистской поэзией, исполь­зующей символику воды и вечной женственности (37).

Но если невмешательство, как характерная черта от­ношения «деревни — князь», дало несколько концепций, благоприятных для прогресса науки, то в нем содержа­лась и исходная ограниченность. Принцип невмешатель­ства трудно было бы согласовать со специфически западным «вмешательством», которое естественно для народа пастухов и мореплавателей. Принцип невмеша­тельства мешал меркантильному образу мышления за­нять ведущее место в цивилизации. Именно поэтому он не был в состоянии объединить технику высокого мастерства с учеными методами математического и логиче­ского мышления. Этап научного развития от Леонардо да Винчи до Галилея не был пройден естествознанием Китая, его, возможно, и нельзя было пройти. В средне­вековом Китае систематическое экспериментирование ве­лось в больших масштабах, чем в древней Греции или в средневековой Европе, но, пока существовал «бюро­кратический феодализм», математика не могла объеди­ниться с эмпирическими наблюдениями природы, а экс­перимент — дать нечто фундаментально новое. Дело в том, что эксперимент требует слишком активного вме­шательства, и, хотя к такому вмешательству приходи­лось терпимо относиться в ремесле и торговле более терпимо даже, чем в Европе, получить философскую сан­кцию в Китае активному вмешательству было, видимо, труднее.

Есть и еще одно обстоятельство, которое в средневе­ковом китайском обществе способствовало росту естест­вознания на этапе, предшествовавшем Ренессансу. Тра­диционное общество в Китае было в высшей степени ог­раниченным и взаимосвязанным, причем государство несло ответственность за нормальное функционирование всего социального организма, хотя эта ответственность и выполнялась с минимальным вмешательством. Полез­но напомнить, что древнее определение идеального пра­вителя предписывало ему просто сидеть лицом на юг и распространять свою добродетель во всех направлениях, с тем чтобы «десять тысяч вещей» автоматически хоро­шо самоуправлялись. Как мы уже неоднократно пока­зывали, государство оказывало мощную поддержку на­учному познанию (38). Хранение записей астрономических наблюдений, полученных за тысячелетия, например, было государственным делом. На средства государства публиковались большие энциклопедии, причем не толь­ко литературные, но и медицинские и сельскохозяйствен­ные. Удачно проводились выдающиеся для того времени экспедиции. Можно напомнить о геодезической экспе­диции VIII века, в которой исследовалась дуга меридиа­на от Индокитая до Монголии, или об экспедиции для нанесения на карту неба созвездий Южного полушария, на которой были отмечены звезды до 20° от южного не­бесного полюса (39). Все это указывает на организованный и коллективный характер науки в Китае, тогда как в Европе наука была обычно частным делом, поэтому в течение многих столетий она отставала. И все же госу­дарственная наука и медицина Китая не смогли, когда пришло время, сделать тот качественный скачок, кото­рый произошел в западной науке в шестнадцатом и на­чале семнадцатого столетия.

Некоторые ученые Азии с предубеждением и подо­зрением относятся к идее «азиатского способа производ­ства» и «бюрократического феодализма», поскольку они связывают эту идею со своего рода «застоем», который, по их мнению, пытаются навязать истории их стран. Во имя права азиатских и африканских народов на про­гресс они проецируют это чувство недовольства в про­шлое, пытаются на примерах собственной истории вос­создать то самое движение науки по этапам, которое прошла наука на Западе, на ненавистном Западе, кото­рый столько времени душил их. Мне представляется крайне важным рассеять это тягостное недоразумение. Я считаю, что нет никаких причин априорно принимать, что Китай и другие древние цивилизации обязаны были пройти через те самые стадии общественного развития, что и европейский Запад. В самом деле, термин «застой» никак не может оказаться применимым к Китаю, а ес­ли такое словоупотребление и имело место на Западе, то происходило это в силу элементарного непонимания. Как я уже писал в другом месте (40), в традиционном китайском обществе наблюдался постоянный общий и научный прогресс, и прогресс этот был насильственным путем прерван, когда в Европе после Ренессанса начал­ся экспоненциальный рост науки. Китай можно назвать гомеостатичным, кибернетичным, если хотите, но застой­ным он никогда не был. В некоторых случаях со всей убедительностью можно показать, что фундаментальные открытия и изобретения заимствованы Европой у Ки­тая. Таковы теория магнетизма, экваториальные небес­ные координаты, экваториальная установка инструментов для астрономических наблюдений (41), количественная картография, технология литья металлов (42), детали возвратно-поступательного механизма паровой машины (принцип двойного действия, преобразование вращатель­ного движения в поступательное) (43), механические часы (44), стремя и конская сбруя, не говоря уже о порохе и всем, что из этого следует (45). Эти многообразные изобретения и открытия оказали революционизирующее влияние на Ев­ропу, но социальный порядок бюрократического феодализма в Китае им пошатнуть не удалось. Природная нестабильность европейского общества может поэтому противопоставляться гомеостатичному равновесию в Ки­тае, причем последнее, по моему мнению, говорит о более рациональной организации общества. Нам следо­вало бы рассмотреть проблему отношения общественных классов в Китае и в Европе. На Западе классовое раз­граничение проявлялось довольно четко, но для Китая эта - более сложная проблема, что связано с ненаследственным характером бюрократии. Анализ классовой структуры Китая — дело будущего.

В последние десятилетия многих начинает интересо­вать история науки и техники в великих неевропейских цивилизациях, особенно в Китае и Индии. Интерес проявляют ученые, инженеры, философы, востоковеды, но в гораздо меньшей степени (и это характерно) историей других цивилизаций интересуются историки науки. Воз­никает вопрос, почему именно среди историков пробле­мы Китая и Индии не пользуются особой популярно­стью? Есть естественная трудность: недостаток лингви­стической подготовки и плохое знание особенностей соответствующих культур усложняет использование ори­гинальных источников. К тому же увлечение событиями XVIII и XIX веков в Европе может целиком захватить человека. Все это так, но есть, мне кажется, и более глубокая причина.

Изучение великих цивилизаций, в которых не разви­лись стихийно современная наука и техника, ставит про­блему причинного объяснения того, каким способом со­временная наука возникла на европейской окраине ста­рого мира, причем поднимает эту проблему в самой острой форме. В самом деле, чем большими оказыва­ются достижения древних и средневековых цивилизаций, тем менее приятной становится сама проблема. На про­тяжении последних тридцати лет историки науки в за­падных странах проявляли тенденцию отвергать соци­альные теории происхождения современной науки, и это имело кое-какие основания в начале двадцатого столе­тия. Форма, в которую такие теории облекались, была, бесспорно, несколько вульгарной (46), из чего, правда, ни­как не следует, что эти теории не могли быть разрабо­таны более глубоко. Следует считаться и с тем, что эти гипотезы производили впечатление неустановившихся и необоснованных в тот период, когда сама история науки начинала складываться в фактологическую научную дис­циплину. Большинство историков всегда готовы согласиться, что наука оказывает влияние на общество, но лишь немногие допускают мысль о том, что общество тоже влияет на науку. Прогресс науки им представляет­ся независимым благородным движением в определени­ях имманентного развития или автономной филиации идей, теорий, логических и математических методов, пра­ктических открытий, которые, подобно факелу, переда­ются от одного великого человека к другому. Историки в своем большинстве или «имманентники», или «автоно­мисты», которые рассматривают развитие науки по Кеп­леру: «Прислал господь человека, и имя ему...» (47)

Изучение других цивилизаций ставит поэтому перед традиционной исторической мыслью ряд серьезных пси­хологических трудностей. Наиболее очевидный и естест­венный способ объяснения загадки науки представляет­ся таким, который вскрыл бы фундаментальные разли­чия в социально-экономической структуре и в степени стабильности между Европой и азиатскими цивилиза­циями. Эти различия призваны были бы объяснить не только загадку европейского возникновения науки, но и европейского возникновения капитализма вместе с про­тестантизмом, национализмом и всем тем, чему нет параллелей в других цивилизациях. Мне кажется, что подобное объяснение можно довести до большой степе­ни вероятности. В нем никоим образом нельзя пренебре­гать факторами из мира идей (язык и логика, религия и философия, теология, музыка, гуманизм, восприятие времени и движения), но при всем том объяснение дол­жно опираться на глубокий анализ определенного об­щества, его укладов, мотивов, нужд, трансформаций. С имманентной или автономной точек зрения такое объяснение нежелательно, и историки инстинктивно проти­вятся изучению других цивилизаций.

Но если, с одной стороны, отрицается состоятель­ность или даже возможность социологического анализа причин «научной революции» позднего Ренессанса, ко­торые повели к возникновению современной науки, если социологический подход считают слишком революцион­ным анализом «научной революции» и, с другой сто­роны, желают в то же самое время объяснить людям, почему европейцы оказались способными сделать то, чего китайцам и индийцам не удалось, то здесь волей-неволей возникает неизбежная дилемма. Одно реше­ние — чистая случайность, второе — расизм, каким бы неприятным он ни представлялся. Приписывать проис­хождение науки чистому случаю значит прямо зая­вить о банкротстве истории как формы просвещения человеческого разума. Подчеркивание географических особенностей и различий климата не дает выхода из ту­пика, поскольку сразу же возникают проблемы городов-государств, морской торговли, сельского хозяйства и т. п., то есть те самые конкретные факты, с которыми автономист не желает иметь дела. «Греческое чудо», как и сама «научная революция», обречены в этом слу­чае оставаться вечными загадками. Единственной аль­тернативой такому объяснению от чистого случая вы­ступает доктрина о том, что определенная группа наро­дов, в данном случае «европейская раса», обладает каким-то врожденным превосходством, выделена среди всех других групп народов. Нет смысла возражать про­тив научного изучения человеческих рас, против естест­венной антропологии, сравнительной гематологии и дру­гих научных дисциплин. Но доктрина европейского пре­восходства не имеет ничего общего с наукой и есть обыкновенный расизм, явление политическое. Боюсь, что европеец-автономист втайне сочувствует формуле: «Лишь мы люди, и мудрость родилась вместе с нами». Но поскольку расизм (в открытой форме, во всяком случае) не пользуется уважением среди мыслящих со­отечественников и совершенно неприемлем в международном плане, автономист просто чувствует себя в не­приятном положении, и это положение следует ожидать, будет становиться со временем все более неприятным (48). Именно поэтому я радуюсь растущему интересу к про­блемам связи науки и общества в последние столетия европейской истории, радуюсь растущему размаху ис­следований социальных структур других цивилизаций, а также научным описаниям того, чем они отличаются друг от друга в своей основе.

В целом я считаю, что если и существует какое-либо объяснение загадки науки, то как раз доступные анали­зу различия между социально-экономическими форма­циями Китая и Западной Европы когда-нибудь объяс­нят и превосходство китайской науки и техники в сред­ние века и возникновение современной науки только в Европе. Узколобые ортодоксии любого сорта вряд ли способны здесь помочь: идти следует туда, куда ведут факты. И самим активным пропагандистом такого рода социально-исторических исследований является в Анг­лии последние сорок лет Бернал. Я счастлив тем, что мне не раз приходилось бывать в его компании и раз­говаривать с ним перед второй мировой войной, во вре­мя его работы в Кембридже. С глубоким признанием я пользуюсь случаем внести свой личный вклад в этот том — коллективный подарок Берналу от его друзей.

1. В 1953 году начата и до настоящего времени (1964) продол­жается публикация семитомного труда «Наука и цивилизация в Китае» («Science, and Civilisation in China», Cambridge Univ. Press), в котором, кроме меня, принимают участие Вань Линь, Лю Гуэй-тянь, Хо Пинь-ю, Кеннет Робинсон и Чао Тянь-цин. В этих книгах читатель может найти детали и документы. Ссылки на кни­гу даются сокращением НЦК.

2. В настоящей статье нет ссылок на китайские источники, но я должен сразу сказать, что нет таких слов, которые выразили бы мою признательность многим китайским ученым и филологам за их труды и личную помощь. Здесь я упоминаю лишь некоторых: Хоу Вай-лу, Шу Ши-ляна, Го Мо-жо, Куо Пэн-тао, Ли Шу-хуа, Шин Шень-ханя, Тао Мэн-хоу, Чан Фей-суня, By Сю-шуаня, Вэнь И-до.

3. См. Е. Huntington, Mainsprings of Civilisation, New York, 1959.

4. Для имманентной школы историографии (см. также прим. на стр. 175) камнем преткновения является вопрос об историче­ской причинности. Подозревая во всем экономический детерминизм, ученые этой школы настаивают на том, что научная революция, поскольку она есть революция научных идей, не может быть «производна от» каких-то других социальных движений, таких как Реформация или подъем капитализма. Возможно, что для данного момента мне следовало бы принять формулировку типа «неразрыв­но связано с…». Имманентники всегда представляются мне разно­видностью манихейцев — очень уж им не хочется признавать, что ученые имеют плоть, едят, пьют, вступают в гражданские отноше­ния со своими современниками, и практические проблемы совре­менников не остаются для них тайной. Еще меньше готовы имманентники признать, что научные вклады не всегда делаются осознанно.

5. На этом особенно настаивал и много труда вложил в эту проблему Эдгар Цильзель. Важность этого фактора признал Кромби, специалист по средним векам, которого вряд ли можно запо­дозрить в, марксизме (A. C. С г о m b i e, The Relevance of the Midd­le Ages to the Scientific Movement, «Perspectives in Mediaeval History», Chicago, 1963, p. 352). См. также его работу «Количест­венные понятия в средневековой физике» (А. С. С г о m b i e, Quan­tification in Mediaeval Physics, «Quantification», New York, 1961, p, 13).

6. К. A. W i 11 f о g e 1, Wirtschaft und Gesellschaft Chinas, Lei­pzig, 1931. Меня многому научила также прекрасная небольшая работа Г. Вильгельма (сына известного синолога Рихарда Виль­гельма) «Общество и государство в Китае» (Н. W i I h e 1 m, Gesellschaft und Staat in China, Peiping, 1944). Весьма огорчительно то, что эта немарксистская работа долгое время была совершенно недоступна для западных ученых и что ее не переводили на ан­глийский язык.

7. F. В e r n i e r, The History of the Late Revolution of the Empi­re of the Great Mogul, Calcutta, 1909. Первоначально опубликована на французском языке в Париже (1671 год), много раз переизда­валась. (См. известное письмо Маркса Энгельсу от 2 июня 1853 года.)

11. Из этого вовсе не следует, что ремесло и торговля были в средние века развиты слабо. Напротив, в XII—XIII веках, особенно в южной части Сунской империи, ремесло и торговля находились в таком расцвете, что удивляться приходится скорее прочности и устойчивости бюрократических государственных форм.

12. Любопытное побочное явление этого можно обнаружить в книге Лю Гуэй-тяня и Нидама «Китай и возникновение экзаменов в медицине» (Lu Gwei-Djen, I. Needham, China and the Origin of (Qualifying) Examinations in Medicine, «Proc. Roy. Soc. Med.», 1963, 56, p. 63).

13. Сюда же следует добавить высокий моральный стандарт кон­фуцианства, которое в течение многих веков оказывало сильнейшее влияние на мандаринат.

14. Когда я впервые приехал в Китай, у каждой пагоды можно было еще видеть печи для торжественной кремации любого испи­санного листа бумаги,

15. НЦК, т. I, стр. 103.

16. Этот аргумент впервые выдвинул Криль (Н. G. Creel), и, когда я изложу его более полно, он получит название «довод Криля».

17. 1 Впервые эта особенность осознана и отмечена Андре Одрикотом (Andre Haudricourt).

18. ЦНК, т. 2, стр. 576.

19. Конечно, средневековый мандаринат был такой же частью системы эксплуатации, как и феодализм или капитализм на Запа­де, но как ненаследственная элита он отличен от аристократизма и меркантилизма Европы.

20. В последние десятилетия советские синологи создали много выдающихся социологических исследований по азиатским культу­рам, в которых, однако, концепция «азиатского способа производ­ства» не упоминается.

21. См. работу Саймона в: «Marxism Today», 1962, 6.

22. См. там же.

23. К. A. Wittfogel, Oriental Despotism, Yale, 1957. См. мою рецензию («Science and Society», 1959, 23, p. 58). Среди множества критических статей о Виттфогеле можно упомянуть интересную работу Ли: О. Lee, Traditionelle Rechtsgebrauche und der Begriff d. Orientalischen Despotismus, «Zeitschr. f. verg. Rechtswiss» 1964 66, p. 157.

24. Относительно уклада и обычая деревень см. интереснейшие замечания Дедьера в работе «Китайская теория революции» (V. Dedijer, The Chinese Theory of Revolution, в: «The Times» 18 November 1963).

25. См. работу Маверика «Китай — модель Европы». (L. A. Ma­verick, China a Model for Europe, Anderson, San Antonio, Te­xas, 1946), где дается перевод книги Ф. Кесне «Китайский деспо­тизм» (F. Quesnay, Le Despotisme de la Chine, Paris, 1767).

26. Cм. Liu Tzu-Chien, An Early Sung Reformer, Fan Chung-Yen, в: «Chinese Thought and Institutions», Chicago, 1957, p. 105.

27. См., например, недавнюю монографию Якобса «Возникнове­ние современного капитализма и восточная Азия» (N. Jacobs, The Origin of Modern Capitalism and Eastern Asia, Hongkong, 1958), которая ценна также списком источников. Автор—социолог веберианского толка, который совершает чудеса ловкости, чтобы обойтись без ссылок на Маркса и Энгельса. Кафедра истории эко­номики и науки Гонконгского университета занимает, видимо, изо­лированную пагоду из слоновой кости (см. особенно стр. 147).

28. См. Е. G. Pulleyblank, The Origins and Nature of Chat­tel-Slavery in China, в: «Journ. Econ. and Soc. Hist. of the Orient”, J958, 1, p. 185.

29. Проблема продолжает оживленно дискутироваться, как это можно видеть, например, по работе Т. Покоры «Существовало ли в Китае рабовладельческое общество?» (Т. Р о k о г a, Existierte in China eine Sklavenhaltergesellschaft? в: «Archiv. Orientalni»; 1963, 31, p. 353) и по работе Вельскопфа «Проблемы периодизации древ­ней истории» (Е. W е 1 s k о р f, Probleme der Periodisierung d. alten Geschichte; die Einordnung des alten Orients und Altamericas in die Weltgeschichtliche Entwicklung, в: «Zeitschr. f. Geschichtswiss.», 1957, 5, p. 296). Вельскопф считает, что известный синолог Эркес идет неоправданно далеко в отрицании рабства в древнем Китае, а в более поздних трудах переходит в другую крайность. См. работы Эркера «Проблема рабства в Китае» и «Развитие китайского об­щества с древности до настоящего времени» (Е. Е г k e s, Das Pro­blem der Sklaverei in China, Akad. Verlag, Berlin, 1952; Е. E r k e r, Die Entwicklung der Chinesischen Gesellschaft von der Urzeit bis zur Gegenwart, Akad. Verlag, Berlin, 1953). Прекрасное со­брание материалов о рабстве в период Хань дано в работе Уильбура «Рабство в Китае периода первой Ханьской династии» (С. М. Wilbur, Slavery in China during the Former Han Dy­nasty, в: «Fild Museum of Nat. Hist. Pubs.», Anthropol. ser.. 1943, 34, 1—490, Pub., № 525).

30. 1 См. обзор Шено «Азиатский способ производства. Новый этап дискуссии» (J. С h e s n e a u x, Le Mode Production Asiatique; une nouvelle Etape de la Discussion, «Eirene», 1964).

Среди множества работ, посвященных этой дискуссии, следует упомянуть работы Токея «Земельная собственность в эпоху Чжоу» и «К проблеме азиатского способа производства» (F. Tokei, Les Conditions de la Propriete foneiere a L'Epoque des Tcheou в: «Acta Antiqua Acad. Sclent. Hungar», 1958, 6, N 3—4; «Mode de Produc­tion Asiatique» в: «Centre d'Etudes et de Rech. Marxistes», Pa­ris, 1963). См. также М. Godelier, La Notion de Mode de Pro­duction Asiatique, Paris, 1964.

31. К. Marx, Grundrisse der Kritik der Politischen Okonomie, Dietz Verlag, Berlin, 1952.

32. О ситуации на Цейлоне, где объем гидрологических работ был также велик, но мандарината не появилось см. Е. L е а с h, Hydraulic Society in Ceylon в: «Past and Present», 1959, № 15, р . 2.

33. НЦК, т. 2, стр. 564.

34. Тaм же, стр. 164.

35. Об одной из темных сторон этого обычая рассказывает Куо Ю-шоу в очерке биографического характера (К и о Y и - S h о и, La Lune sur le Fleuve Perle, Paris, 1963).

36. Cм. J. N e e d h a m, The Chinese Contribution to the Develop­ment of the Mariner's Compass в: «Scientia», 1961. 55, p. 1.

37. НЦК, т. 2, стр. 57.

38. НЦК, тт. 2, 3, 4, 6. См. также J. Needham, Poverties and Triumphs of the Chinese Scientific Tradition, «Scientific Chan­ge», London, 1963.

39. См. А. В е е г, Н о Р i n g – Yu, L u G w e i – D j e n , J. N e e d h a m, E. G. Р и 11 е у b 1 a n k, G. J. T h o m p s o n, An Eight-cen­tury Meridian Line; I-Hsing's Chain of Gnomons and the Prehistory of the Metric System, в: «Vistas in Astronomy», 1961, 4, p. 3.

40. Cм. J. N e e d h a m, China's Scientific Influence on the World, «The Legacy of China», Qxford, 1964,

41. См. J. N е е d h a m, The Peking Observatory in 1280 and the Development of the Equatorial Mounting, «Vistas in Astronomy», 1955, 1, p. 67.

42. Cм. J. N e e d h a m, The Development of Iron and Steel Tech­nology in China, London, '1958.

43. Cм. J. N e e d h a m, Classical Chinese Contributions to Mecha­nical Engineering; его же: The Pre-Natal History of the Steam-engine, «Trans. Newcomen Soc.» (in the press).

44. Cм. J. Needham, Wang Ling, D. Price в: «Heavenly Clockwork», Cambridge, 1960.

45. Некоторые из многообразных влияний китайских изобретений и открытий на европейскую науку в период до Ренессанса просле­жены в работе Уайта «Средневековая технология и социальные из­менения» (L. White, Mediaeval Technology and Social Change, Oxford, 1962).

46. Термин «вульгаризация» прилагают обычно к известному до­кладу Б. Гессена на II Международном конгрессе по истории на­уки в Лондоне в 1931 году (Б. М. Г е с с е н, Социально-экономи­ческие корни механики Ньютона, Государственное технико-теоретическое издательство, М.-Л., 1933). Доклад действительно был выдержан в упрощенно грубоватом, кромвелевском стиле. Но уже через шесть лет Мертон в своей замечательной монографии .«Наука, техника и общество в Англии XVII века» (R. К. М е г t o n, Science, Technology and Society in Seventeenth — Century England, «Osiris», 1938, 4, p. 360—362) дал более обстоятельную и сложную интер­претацию того же явления. Многим мы обязаны также работам Цильзеля, часть из них публиковалась в журнале «Journal of the Hist. of Ideas.».



47. Хотя в некоторых вопросах Дж. Агасси явно ошибается, он продолжает развивать свою тему в работе «К историографии на­уки» (J. Agassi, Towards a Historiography of Science, Mouton, The Hague, 1963). Историк-«индуктивист», по его словам, занят в основ­ном вопросом, кого и за что следует почитать. Не больше нравятся ему и историки-«конвенционалисты». Сама по себе эта критика мало меня трогает, но все же удивительно, что Агасси так мало использует работу Вальтера Пагеля, которая подкрепила бы мно­гие его аргументы. В вопросе об автономии науки Агасси занимает особую позицию, причем марксизм он рассматривает как одну из ошибок индуктивистов. Он считает, что борьба школ является ос­новной движущей силой научного развития. Судя по его письму из Гонконга, контакты с китайской культурой оказали на него значи­тельное влияние.

48. Дирек Прайс, сотрудничество с которым я очень ценю, хорошо знает историю вкладов азиатских стран в европейскую науку, но в своей книге «Наука со времен Вавилона» (D. J. de S. Price, Science since Babylon, Yale, Univ. Press, 1961), он следует наитию Эйнштейна и выступает в пользу случайного стечения обстоя­тельств, породивших греческую цивилизацию и науку в эпоху Ре­нессанса. Холл в работе «Возвращение к Мертону» (A. R. Hal1, Меrton Revisited, «History of Sciences” 1963, 2, p. 1) еще раз вы­ступает с нападками на то, что он называет «экстерналистской» историографией науки, но умалчивает о проблеме азиатского вкла­да в науку. Если бы он принял несколько более широкую точку зрения, его рассуждения о европейской ситуации могли бы стать более убедительными. Кромби (в цит. работе) показывает глубокое понимание тех медленных социальных сдвигов, которые дали воз­можность идейным движениям позднего средневековья и Ренес­санса произвести на свет науку в европейском районе культуры. Но даже он не уделяет достаточного внимания сопутствующим экономическим факторам.


Смотрите также:
Сборник статей. Москва 1966г. Дж. Нидам общество и наука на востоке
367.96kb.
1 стр.
Сборник методических материалов, Москва: Флинта: Наука Эколого-просветительский центр «Заповедники», 1998: 7-13
103.28kb.
1 стр.
Академия наук республики татарстан
2611.22kb.
36 стр.
Сборник научно-методических статей, посвя­щенный 200-летию со дня рождения А. С. Пушкина паимс москва, 1999
97.21kb.
1 стр.
Белая армия на дальнем востоке: возникновение и структура
502.15kb.
2 стр.
Сборник статей Совершенствование организации процесса ресоциализации несовершеннолетних правонарушителей Ответственный редактор
1450.91kb.
7 стр.
Сборник статей итоговой научно-практической конференции 11-12 марта 2010 г. Казань-2010
3603.48kb.
42 стр.
Сборник статей Чебоксары 2009 ббк 74. 204. 2 М 879
864.16kb.
8 стр.
Сборник статей. Справочно-информационное пособие из серии "В помощь приемным родителям и специалистам". Москва 2004
177kb.
1 стр.
Сборник статей к 100-летию со дня рождения. М.: Росспэн, 2009. С. 59-91
452.07kb.
3 стр.
Сборник научных статей Чебоксары 2009 ббк 74. 20 П 24
2604.34kb.
13 стр.
Сборник статей и материалов ucla slavic Studies. New Series. Volume VIII
31.95kb.
1 стр.