Главная страница 1страница 2страница 3
Главы из книги М. О. Шахова «Старообрядческое мировоззрение», М., 2001;

посвященные социальной позиции старообрядчества

Религиозно-мировоззренческие основы социальной позиции старообрядчества

Исследование влияния религиозно-философских основ старообрядческого мировоззрения на его социальную позицию нуждается в четком разграничении между социальной позицией, формирующейся в теорети­ческом сознании интеллектуально активной части старообрядчества и теоретически не оформленными социальными устремлениями старооб­рядческих масс, лежащими в сфере обыденного сознания, общественной психологии. Разумеется, между теоретически оформленным и обыденным религиозным сознанием, особенно в области социальной проблематики, существует взаимосвязь. Однако на данном этапе научной разработки этой темы синтетическому осмыслению связи между разными уровнями религиозного сознания должен предшествовать дифференцированный анализ этих уровней. В нашем исследовании мы стремимся выполнить эту задачу в отношении теоретически оформленного старообрядческого мировоззрения.

Основным недостатком работ, направленных на изучение социаль­ных аспектов старообрядческого мировоззрения от А.П. Щапова и его по­следователей до современных трудов Н.С. Гурьяновой1, В.С. Румянцевой2 и других, является то, что вместо последовательного анализа разных уровней мировоззрения и последующего синтеза в них производится смешивание теоретических воззрений с социальными чаяниями масс, ре­лигиозное разделение со светской властью и официальной церковью ин­терпретируется как форма выражения социальной оппозиции властям. Между тем памятники религиозной письменности вовсе не обязательно являются отражением социального протеста. Несомненно, что массы ря­довых верующих старообрядцев обладали социальной позицией, опреде­лявшейся по преимуществу их классовой, а не религиозной принадлеж­ностью. Однако же их реальное социально-психологическое состояние, их обыденное религиозное сознание не было прямо зафиксировано в письменных источниках и не поддается непосредственному научному изучению. Трактаты старообрядческих мыслителей отражают иной уро­вень мировоззрения. В них выражаются наиболее общие религиозно-философские основы мировоззрения, старообрядческой доктрины. Наше философско-религиоведческое исследование должно показать, каким об­разом специфика этих теоретических представлений сказывалась на фор­мировании социальной позиции старообрядчества.

Доктрина об отпадении Российского царства от истинной православ­ной веры является тем фундаментом, той исходной посылкой, исходя из которой старообрядчество строит свои отношения со всем окружающим его миром: с государством, обществом и культурой России. С XVIII в., ко­гда, начиная с реформ Петра I, происходит активная интеграция России в культурную жизнь Европы, интеллектуальная жизнь и быт переустраиваются в духе, противоположном православному традиционализму. Староверие оказывается совершенно особым феноменом, духовное и интеллек­туальное бытие которого практически не взаимодействует с культурой об­разованной части российского общества. Особенно ярко это сказывается в беспоповстве, согласно доктрине которого внешний мир не просто укло­нился в ересь, а стал царством "духовного антихриста". Изоляционизм староверия представляет собой вполне естественную реакцию традицион­ного православного сознания на столкновение с иноверным обществом и основывается на собранных в "Кормчей книге" правилах и законах, тре­бующих "несообщения" православных с еретиками. Никакой самостоя­тельной социально-политической, экономической или культурологической теории, независимой от религиозно-эсхатологической мотивации, староверие не вырабатывает.

Полемика вокруг природы социальных воззрений старообрядческих мыслителей, их значения в общей мировоззренческой системе староверия имеет длительную историю и отличается крайним различием, полярно­стью высказываемых оценок: от провозглашения социальных стремлений истинной движущей силой старообрядчества, которое лишь использует религиозные разногласия как предлог, повод для выражения социального протеста (А.П. Щапов, В.В. Андреев), до практически полного отрицания роли социальных мотивов (И.Ф. Нильский, П.И. Мельников, П.С. Смир­нов). Социальные воззрения староверов трактовались разными исследо­вателями и как консервативно-охранительные, и как демократические и даже революционные.

С противоположных позиций расценивалось различными исследова­телями отношение старообрядчества к вмешательству государства в цер­ковные дела. Как известно, еще в полемике между иосифлянами и нестя­жателями выявились две точки зрения на эту проблему. К какой же из них ближе позиция старообрядцев? С.П. Мельгунов3 утверждал, что ста­рообрядчество ни в коей мере не является продолжателем иосифлянской политики, что оно отстаивает идеи независимости церковной жизни от влияния и тем более насилия со стороны светских властей. Государство-вед и философ права Н.Н. Алексеев, напротив, полагал, что "раскол мог родиться только в атмосфере иосифлянского государства, поставившего своей задачей защиту правоверия. Проблема раскола, в сущности говоря, задана была самим Иосифом Волоколамским, и то, что совершилось, бы­ло позднейшим историческим выполнением этого задания. Не без осно­вания раскольники считали Иосифа «своим» и высоко чтили"4. Идея о не­признании государства, переставшего стоять на страже истинной ве­ры, была прямо сформулирована преп. Иосифом Волоцким.

Если мы обратимся к истории европейских сектантских и еретиче­ских движений, то без труда обнаружим, что во многих из них наличест­вовала ясно выраженная, теоретически, доктринально обоснованная анти­государственная, демократически-социалистическая направленность, в некоторых сектах доходившая до полного анархизма и отрицания всякой государственности (яркий пример - анабаптисты в Германии XVI в.). Опираясь на собственную трактовку Священного Писания, еретики вели проповедь имущественного равенства (а анабаптисты, уничтожая биб­лиотеки, - и интеллектуального равенства), отрицали судопроизводство, присягу, несение военной службы, сословную структуру общества.

Подобно тому как практическая церковная жизнь староверов, осо­бенно беспоповцев, неоднократно давала предлоги для сближения староверия с протестантизмом, целый ряд особенностей общественной жизни старообрядцев служил поводом для того, чтобы находить в староверии черты "демократического, антифеодального и антицерковного движения". В самом деле, старообрядчество (особенно беспоповство) рассматривало государственную власть как власть антихриста, государственный герб как печать антихриста; многие не совершали молитву о властях, всячески из­бегали участия в государственной деятельности. По социальному составу в староверии преобладали крестьяне, купцы, мещане; в жизни общин до­минировал дух равенства, выборные принципы.

Но негативное отношение старообрядцев к Синодальной церкви во­все не дает основания сближать их с протестантизмом и рационалистиче­скими сектами. Староверие не отрицает и не изменяет традиционного православного отношения к Церкви в принципе как к институту, как к Божиему установлению, но в конкретной, апокалипсически окрашенной ситуации всеобщего отступления осуждает конкретное синодальное свя­щенство по причине его уклонения в ересь. Европейские средневековые ереси в своей антигосударственной доктрине видели восстановление нормы, возврат к наиболее истинной форме устройства общества. Можно ли в проповеди староверов о царской власти как антихристовой видеть отрицание идеи государства, идеи монархии? Для ответа на этот вопрос рассмотрим историю отношений старообрядчества и государственной власти.

Отношения Церкви и государства в дониконовской России воспроиз­водили симфонию, установленную между византийским императором и Православной церковью, представляли тесный союз, который Церковь поддерживала воспитанием в народе чувств глубокого уважения и покор­ности царской власти, освящая все ее государственные мероприятия, а го­сударство осуществляло покровительство Церкви, защиту ее интересов, что давало основания для деятельного участия представителей государст­венной власти в церковных делах. В XVII в. церковная жизнь настолько глубоко перемешивалась с государственной, что трудно было провести по­граничную черту между той и другой, определить, где оканчивались функции одной и начинались функции другой власти5. В. Андерсон пола­гает, что "хотя Россия никогда не знала клерикализма, зато глубоко была проникнута принципом теократического устройства государственности. Исстари государственный интерес сливался в одно нераздельное целое с интересами Церкви. Само гражданское законодательство сложилось под влиянием канонических постановлений. Государство строилось во вкусе Церкви, и вопросы гражданского устройства рассматривались с точки зре­ния церковных авторитетов. В "Соборном уложении" 1649 г. лучше всего отразился дух старой, допетровской России. В этом законодательном ко­дексе важнейшей задачею считается собрать те статьи, "которые написаны в правилах святых отец, апостол и пристойны к государственным и зем­ским делам". Юридические понятия о правде и преступлении сплошь и ря­дом выяснялись местами Св. Писания и правилами Вселенских соборов"6.

Хотя вплоть до патриарха Никона взаимоотношения царской и цер­ковной власти унаследовали от Византии отчетливый цезарепапизм, т. е. первенствование власти царя, влияние властей всегда было взаимным. Само помазание на царство имеет статус священнодействия, в ходе кото­рого помазанник Божий получает особую благодать. В то же время обя­занностью царя является хранение чистоты Православия. Еще в правле­ние Ивана III преп. Иосиф Волоцкий, требовавший от него энергичных мер по борьбе с ересью жидовствующих, писал в своем "Просветителе": "Цари и князья должны всячески заботиться о благочестии и охранять своих подданных от треволнения душевного и телесного"7. Доктрина о Москве - Третьем Риме также возлагала на московского самодержца - последнего православного царя - миссию хранения чистоты православ­ной веры.

Неразрывная связь государственной и церковной властей исключала возможность того, чтобы реформа патриарха Никона осталась "чисто цер­ковным" делом, в отношении которого государство могло оставаться ней­тральным. К царской власти апеллируют обе стороны: реформаторы требуют применения репрессий к защитникам древлего благочестия, а последние в многочисленных челобитных убеждают царя остановить Ни­кона. Несмотря на то что с самого начала гражданские власти были пол­ностью солидарны с Никоном, отношение предводителей староверия к государю было совершенно иным, нежели к патриарху, который пред­ставлялся им главным виновником разрушения церковных установлений.

Сложившийся взгляд на царя как на первого защитника православной веры и народных интересов поддерживал по отношению к нему прежнюю любовь и уважение. На допросе на Московском соборе 1667 г. протопоп Аввакум объясняет причину единомыслия царя с патриархом таким пред­положением: "а Государь наш царь и великий князь Алексей Михайлович... православен, но токмо простою своею душею принял от Никона, мнимого пастыря, внутреннего волка, книги, чая их православны, не разсмотря пле­вел в еретических книгах"8.

Если силой обстоятельств и очевидных фактов староверы принужде­ны были убедиться в неправославии главы Русской церкви - патриарха, то им не хотелось лишать себя последней надежды на торжество Древлеправославия и сразу потерять веру в правоверие царя. На первых порах они всеми силами стараются устранить даже тень подозрения, используют первое более или менее правдоподобное предположение, чтобы оправдать в своих глазах пошатнувшегося, по-видимому, в вере царя - что царь об­манут, введен в заблуждение по простоте его души. Эта догадка подавала надежду вернуть царя в лоно истинной веры, убедить его прекратить ис­кажения, вводимые реформаторами. По словам И.М. Громогласова, "про­тив понимания раскола, в первое время его существования, как протеста против государственной власти, самым решительным образом говорит то, что именно к государственной власти, к царю Алексею Михайловичу об­ращаются первые расколоучители за содействием - с жалобами на п. Ни­кона и с просьбами о его удалении"9.

При этом староверы не только не отрицали, но признавали безус­ловно необходимым вмешательство в церковные дела гражданской вла­сти. "Благочестивый Государь, - пишет, например, из Пустозерска царю поп Лазарь, - имаши власть Божию. Сего ради божественная сотворяти смееши"10.

Только после анафем собора 1667 г. и под влиянием принимавших все больший размах и жестокость репрессий староверческие мыслители были вынуждены расстаться с надеждой на возвращение царя к истинной вере. Отступление от древлего благочестия высших гражданских и цер­ковных властей и жестокие гонения утверждают их в убеждении о свер­шившемся падении последнего оплота православия - Третьего Рима и на­ступлении "последнего времени" - владычества антихриста. Одним из первых эту мысль высказал старец Авраамий. "Иного отступления уже не будет, везде бо бысть последнее <время> Русии, тако от часа сего на гор­шая происходит. Будет Русия обладаема цареми нечестивыми, - тии суть розы антихриста. И во время се ни царя, ни князя, ни святителя право­славного нет"11.

Если в мире более нет православной гражданской власти, то царь и государство являются отступниками от православия или даже орудиями воцарившегося антихриста. Правительственные репрессии получили в религиозном сознании ревнителей старины значение наглядного под­тверждения этого тезиса и послужили камнем преткновения для их граж­данской совести. В самом деле, если гражданская власть теряла право на прежнее уважение, теряла всякий авторитет, то не совсем естественным являлось и повиновение такой власти. Более того, если царь был слугой, орудием антихриста, то и повиновение ему оказывалось грехом, служени­ем самому антихристу, а борьба, противление такому царю, казалось, бы­ло бы делом богоугодным.

Но такого радикального вывода, возводящего борьбу с государством на уровень религиозной доктрины, староверческие вожди не сделали. Оборона староверия от правительственных преследований носила пас­сивный характер, даже самые радикально настроенные староверы пред­почитали не вооруженную борьбу, а самосожжение. П.И. Мельников пи­сал: "можно ли не признать истинного достоинства в многострадальном терпении русских людей, которое видно в наших раскольниках? Будь это на Западе, давно бы лились потоки крови, как лились они во время ре­формации или тридцатилетней войны, религиозных войн в Англии и пр."12.

В то же время реальная политика государства по отношению к ста­рообрядчеству и, шире, его религиозная политика в целом оказывала сильное влияние на формирование социальной составляющей старооб­рядческого мировоззрения. Особенно это проявилось в отношении Пет­ра I и его реформ. "Всматриваясь в жалобы раскольников на Петра, нель­зя не заметить, что нововведения его не нравились раскольникам имен­но... заметными следами в них уклонения от строго-религиозного духа предков, от православных начал древней Руси"13. Как признавал А. Синайский, взгляды старообрядцев на Петра I как на воплощение ан­тихриста, посягающего на чистоту православной веры не кажутся особо странными если их сопоставить с взглядами на Петра лютеран, не без ос­нований ждавших от него особенного благоприятствования. "Из поступ­ков и отношений Петра народ усматривал, что царь более сочувствует не православию, но лютеранству, последователям которого был дан свобод­ный доступ и простор в русском государстве. <...> Строгость правитель­ства была обращена не на протестантские ереси, нашедшие последовате­лей среди многих русских (Д. Тверитинов и др.), а на домашние особен­ности и уклонения народной религиозности"14. В то же время терпимость, проявленная Петром к Выговской пустыни встречала благодарность ста­рообрядцев.

Таким образом, в отличие от ересей, обладавших определенной док­триной, концепцией, богословским обоснованием преобразования или упразднения государства, старообрядческая доктрина оставалась чуждой проблем политического переустройства государства и общества, не вы­ступала носителем идеи о насильственном установлении религиозных идеалов социальной справедливости. Конкретно сложившиеся отношения с царской властью являются следствием произошедшей эсхатологической катастрофы. Падение антихриста, согласно Священному Писанию, долж­но совершиться не от рук человеческих, а от руки Самого Христа. Поэто­му идеальное гражданское устройство общества находится в прошлом, в утраченном православном царстве, и никакая социально-политическая деятельность людей в принципе уже не способна его возродить. "Идеал гражданского устройства существует для раскола в невозвратимом про­шедшем, в будущем он не существует. <...> Торжества своих общин по­следователи старообрядства не ожидают: по духу своих верований они не только не способны быть политическими деятелями, но даже и орудием таких деятелей"15.

Показательно, что старообрядческая литература, общий объем кото­рой огромен, полностью игнорирует проблемы государственно-общественного устройства. Все вопросы, вызванные положением старо­обрядчества в иноверном ему государстве, волновали старообрядцев только в одном аспекте: возможно ли при этом условии цело соблюсти "древлее благочестие"?16 Во всех старообрядческих сочинениях одна тен­денция, одна окраска - религиозная. Ни одного слова против жизни госу­дарственной, ни одного намека на несправедливость социального строя, ни одной жалобы на экономические порядки. Встречаются речи о мир­ском благоденствии и упоминания об общественных бедствиях, но ис­ключительно в связи с религиозными причинами. Используя почерпну­тую из ветхозаветной истории теорию о том, что прегрешения и нечестие царя навлекают Божию кару на весь народ, староверческие писатели при­чину переживаемых и могущих наступить бедствий указывали не в централизации государственной власти, не в попрании земских прав, не в экономической эксплуатации, а исключительно в измене древлему благо­честию17. И.Ф. Нильский утверждает, что старообрядческие сочинения точно отражают реальные интересы и воззрения старообрядцев, а пред­положения, что они не высказывались вполне откровенно из боязни пра­вительственных преследований, совершенно неосновательны. Поэтому отсутствие социального протеста в старообрядческой книжности адек­ватно выражает отсутствие у старообрядцев интереса к светским соци­альным проблемам"18.

В современной литературе, посвященной старообрядчеству, иногда встречаются попытки вернуться к утверждениям о том, что оно выражало социальный протест беднейших слоев общества. При этом мы наблюдаем не вполне сознаваемое самими авторами показательное смешение поня­тий "старообрядчество в целом", "старообрядческая доктрина", "обыден­ное религиозное сознание" и "социальное поведение отдельных групп ве­рующих-старообрядцев". Между тем социальный протест, выражаемый группами верующих, может быть не связан с их религиозными убежде­ниями, а действия верующих, имеющие внешние признаки социального протеста, могут иметь чисто религиозные мотивы. И в любом случае протестные действия групп верующих не могут напрямую, без анализа веро­учения, рассматриваться как доказательство социально оппозиционного характера доктрины и религиозного движения в целом. В.Ф. Миловидов признает, что, "присоединяясь к тому или иному народному выступле­нию, старообрядцы руководствовались в первую очередь не религиозной доктриной «старой веры», а классовыми или сословными интересами"19.

К сожалению, слабая изученность теоретических оснований старо­обрядческой доктрины приводит некоторых ученых к упрощенному по­ниманию старообрядчества. К числу таких исследований относится рабо­та Н.С. Гурьяновой "Крестьянский антимонархический протест в старо­обрядческой эсхатологической литературе периода позднего феодализма" (Новосибирск, 1988). Собрав богатый фактический материал на основе изучения старообрядческих сочинений, автор, однако, совершенно произ­вольно интерпретирует факты "немоления за царя", уклонения от податей и т.п. среди беспоповцев-филипповцев, странников, как "своеобразное проявление оппозиционных настроений по отношению к государственной власти". При этом полностью игнорируются такие широко известные исследования прошлого века, как упомянутая выше работа И.Ф. Нильского, который, в частности опираясь на страннические тексты, показал, что "странники не признают существующей власти не по демократически-демагогическим стремлениям своим к анархии, к безначалию, не потому, чтобы им была ненавистна власть вообще сама по себе, но потому, что цари, по мнению сектантов, нечестивы, антихристы"20.

Попытки истолковать "немоление за царя" и прочее как "антимонар­хический протест" абсолютно не учитывают мировоззрение и психоло­гию верующих, а, кроме того, необъяснимы с точки зрения практики и здравого смысла. Беспоповцы некоторых согласий, не совершавшие мо­литву за царя, не только не афишировали этого, но всячески утаивали от властей и посторонних. Что же это за "протест", который выражается только за закрытыми дверями и не может причинить власти никакого ущерба? Отказ платить подати не только не мог приносить выгоду, но и обрекал "протестующего" на выбор между бегством и наказанием, не ос­вобождая от принудительного налогообложения. История беспоповства убедительно свидетельствует, что с гражданской, общественной точки зрения старообрядцам было бы намного выгоднее выполнять все требо­вания государства и существовать, не навлекая на себя репрессий за не­покорность. Многие из них и рады были бы так поступить, но чуткая ре­лигиозная совесть не позволяла этого делать, вынуждая невольно стано­виться нарушителями гражданского закона, жертвовать своими земными интересами, благополучием, а подчас свободой и жизнью.

Социальный состав старообрядчества и его обособление от общества и государства являются необходимым следствием реализации религиозных убеждений. Принадлежность к старообрядчеству обязывает верующего к организации всей своей жизни по религиозным правилам, к регулярному участию в продолжительных богослужениях, к соблюдению многочислен­ных ограничений в быту. Государственная дискриминация старообрядцев в царской России требовала от верующих жертвовать своим социальным по­ложением. Но в высших слоях российского общества постоянно нарастала секуляризация, они вовсе утрачивали связь с религией. Поэтому в старооб­рядчестве преобладали представители низших сословий.

Существует и обратная точка зрения на характер причинно-следственной зависимости между степенью радикализма старообрядче­ских согласий и их социальным составом, в соответствии с которой клас­совое и имущественное положение предопределяло интенсивность соци­ального протеста, находившего выражение в религиозной форме. Нам это представляется неверным, хотя нельзя отрицать наличие фактов религи­озного приспособленчества, в первую очередь среди зажиточных, бога­тых старообрядцев. Мы показываем в настоящем исследовании религиозную основу старообрядческого мировоззрения, приоритетность для него религиозных ценностей. В то же время отстаивание своих религиозных верований не только не облегчало социальное положение старообрядцев, но и дополнительно создавало им значительные социально-экономические и бытовые трудности и тяготы, тем большие, чем более радикальными, максималистскими были эти религиозные убеждения. Сторонникам теории о том, что беднота выражала свой социальный про­тест в религиозном обличье, примыкая к беспоповцам, вряд ли удастся дать разумное объяснение, почему эти люди добровольно налагали на се­бя тяжкое бремя исполнения многочисленных и строгих религиозных правил и ограничений, никак не улучшавших их благосостояние.

По справедливому мнению П.И. Мельникова, специально занимав­шегося изучением вопроса о социально-политических настроениях старо­веров, даже самые радикально настроенные староверы-беспоповцы, отка­зывавшиеся совершать моление за царя, признавали в принципе необхо­димость царской власти, были чужды антимонархических и демократиче­ских стремлений21. Староверческие писатели всегда с гордостью упомина­ли о происхождении из знатных боярских и дворянских родов боярыни Морозовой, княгини Урусовой, братьев Денисовых (князей Мышецких). Напротив, попытки А.И. Герцена и В.Н. Кельсиева развернуть среди ста­рообрядцев революционно-демократическую пропаганду потерпели пол­ный провал22. Старообрядческий митрополит Кирилл в своем послании к русским поповцам предостерегал их от всех врагов и изменников царю, "наипаче от злокозненных безбожников, гнездящихся в Лондоне и оттуда своими писаниями возмущавших европейския державы. Бегайте убо оных треклятых... то бо суть предтечи антихриста, тщащиеся безначалием предуготовати путь сыну погибели"23. Беспоповские согласия, которые в во­ображении приверженцев теорий о "крестьянском антицерковном движе­нии" представляли еще более благоприятную для революционной работы среду, вовсе чуждались контактов с "неверными" пропагандистами рево­люции не менее, чем с еретиками-никонианами. Никаких сведений об ус­пехах попыток народнической пропаганды среди беспоповцев нам не удалось обнаружить.

Революционные события начала XX в. получили в среде староверов положительную оценку только в связи с прекращением религиозных пре­следований, вскоре, впрочем, возродившихся в виде атеистических гоне­ний, гораздо более жестоких. Показательно, что в старообрядческой среде не возникло никакого движения, сходного по политической ориентации с "красной" обновленческой церковью. В связи с тем что уже в первый год советской власти, особенно после выхода Декрета об отделении церкви от государства и школы от церкви, ее антирелигиозные намерения и дейст­вия стали совершенно очевидными, такие старообрядческие издания, как "Голос Церкви", "Вестник Всероссийского Союза христиан поморского согласия", осуждали действия большевиков, публиковали информацию об актах насилия не только в отношении старообрядчества, но и Патриаршей церкви.

В последующие годы в старообрядчестве, само выживание которого ставилось в зависимость от лояльности к советской власти, а всякого рода публичные и печатные выступления подвергались жесткой цензуре, поя­вилась тенденция усиливать и подчеркивать роль старообрядцев в рево­люционных движениях в царской России. И.И. Егоров в своем докладе на съезде беспоповцев в 1966г. "Старообрядческая Церковь в прошлом и настоящем" говорил следующее: "Из среды староверия вышли: Степан Разин, замечательный полководец, который поднял разинское восстание. Емельян Пугачев, предводитель пугачевского бунта также был старове­ром"24.

Старообрядческие деятели-авторы таких высказываний надеялись добиться большей терпимости со стороны властей или, как выражается В.Ф. Миловидов, повысить авторитет старообрядчества и отмежеваться от верноподданнической политики старообрядческих руководителей в условиях царской России"25. Однако же идеологические установки того времени требовали иной оценки роли религии, и авторы атеистических работ решительно отрицали, что старообрядческое движение имело "на­родно-освободительный" характер. "Идеология старообрядчества на всех этапах своей революции носила реакционный характер, - писал А.Е. Катунский. - Такая оценка старообрядческой идеологии определяется сле­дующими моментами. Во-первых, соответствующие ей религиозные уч­реждения никогда не возглавляли борьбы народных масс против угнета­телей. Во-вторых, старообрядцы-трудящиеся выступали против эксплуа­таторов вопреки основным принципам своего вероучения, которое, как и любая религия, переносило вопрос о решении насущных проблем челове­ческого бытия с земли на небо"26.

Парадоксально, но эта категорическая точка зрения совпадала со взглядами таких верных слуг царского режима, как Н.И. Субботин и П.И. Мельников, отрицавших, что старообрядчество по сути форма соци­ального протеста, и настаивавших, как мы уже убедились, на том, что старообрядческая идеология имеет чисто религиозную основу. Конъюнк­турное же сближение некоторых старообрядческих авторов с позицией революционных демократов XIX в., с которой решительно не соглаша­лись дореволюционные деятели старообрядчества, носило временный, вынужденный характер. В постсоветский период эта тенденция сошла на нет. Попытка отдельных престарелых вождей литовского старообрядче­ства повторить в своем журнале "Китеж-град" прежние суждения о "ста­рообрядческих" восстаниях Стеньки Разина и Емельяна Пугачева вызвала в 1991 г. резкий ответ редакции "Старообрядческого церковного календа­ря": "по своей сущности староверческий протест не был направлен про­тив «царского самодержавия», а равно и протопоп Аввакум брался за пе­ро вовсе не с целью заняться «сатирическим обличением правящих вер­хов». К выводам советской исторической школы староверам следовало бы относиться весьма настороженно и не пытаться при всяком удобном случае причислять к себе ни Разина, ни Пугачева, так как ни разинский, ни пугачевский бунт и по существу, и по форме не были религиозными протестами, хотя для привлечения широких слоев угнетаемых, обижен­ных и использовались символы Старой Веры"27.

Богословский вывод о воцарении антихриста или, по крайней мере, об отпадении в ересь всего окружающего общества был той основой, на которой строилась система отношений староверов с внешним миром. При этом правила, регламентирующие отношения с еретиками, были вовсе не собственным изобретением старообрядцев. Они лишь последовательно и неуклонно применяли канонические правила Православной церкви. Еще в раннехристианские времена Церковь выработала очень жесткие запреты с целью изолировать правоверных христиан от еретиков.

Уже в апостольских Посланиях звучали требования "уклоняться от производящих разделения и соблазны, вопреки учению, которому вы научились" (Рим. 16; 17), поскольку "худые сообщества развращают доб­рые нравы" (1 Кор. 15; 33). При этом еретики, т. е. отпавшие от истинной веры почитались гораздо большими грешниками, чем язычники: с ними следовало прекращать дружбу, совместные трапезы и всякое общение. Но в то же время всемерно поощрялась проповедь, направленная на обраще­ние еретиков: "Рабу же Господа не должно ссориться, но быть приветли­вым ко всем, учительным, незлобивым, с кротостью наставлять против­ников, не даст ли им Бог покаяния к познанию истины, чтобы они осво­бодились от сети диавола, который уловил их в свою волю" (2 Тим. 2; 24-26). "Если кто из вас уклонится от истины и обратит кто его, пусть знает, что обративший грешника от ложного пути его, спасет душу от смерти и покроет множество грехов" (Иак. 5; 19-20).

Во время Вселенских соборов многочисленными правилами и писа­ниями святых отцов был подтвержден и развит принцип изоляции от еретиков во всех видах жизнедеятельности, кроме как в полемике для обра­щения их к истине. Преподобный Иосиф Волоцкий напоминал учение по этому предмету св. Иоанна Златоуста: "Возлюбленные, много раз я гово­рил вам о безбожных еретиках и теперь умоляю не объединяться с ними ни в пище, ни в питье, ни в дружбе, ни в любви, ибо поступающий так от­чуждает себя от Христовой Церкви. Если кто и проводит житие ангель­ское, но соединяется с еретиками узами дружбы или любви - он чужой для владыки Христа"28.

На практике изоляция от общения с еретиками у староверов означа­ет прежде всего недопущение ни в каком виде совместного моления с еретиками. Даже одновременное совершение крестного знамения в одном помещении старовером и еретиком приравнивается к молитвенному об­щению, которого следует избегать. Запрет на совместное моление с ере­тиками вполне канонически обоснован (Правило 46-е Святых Апостол), но в Московском Патриархате постоянно нарушается экуменическими молениями. Ссылаясь на слова апостола Павла (1 Кор. 5; 11), старообряд­цы некоторых, по преимуществу беспоповских, согласий считают необ­ходимым не допускать совместных трапез с еретиками и даже посуду, ко­торой когда-либо пользовался еретик, считают оскверненной, непригод­ной для христиан. Понятно, что такие строгие правила, в сочетании с об­становкой внешних гонений и преследований, способствовали изоляции внутренней жизни староверческого общества от влияния окружающего мира.

В то же время очень сильно развилась устная и письменная полеми­ка с никонианами и между староверами разных толков и согласий. Поле­мика не была уделом лишь особой ученой богословской элиты. Она ве­лась и между начетчиками отдаленных деревень, с живейшим участием всего населения. Только в старообрядческой среде была типичной карти­на, когда жители целой деревни, взяв телеги с книгами, ехали к соседям вести спор о вере. Протоколы-записи таких собеседований в списках хо­дили по рукам. Полемика с миссионерами Синодальной церкви в основ­ном носила характер самозащиты, в отношении же внутристарообрядческой полемики движущей силой было стремление выполнить долг обра­щения заблуждающихся к истине. И хотя как в полемических сочинениях первых лет после раскола, так и в старообрядческих журналах начала XX в. можно встретить резкие и оскорбительные выпады, общий дух ста­рообрядческой полемики лучше отражают слова из "Щита веры": "Мы на едино точию спешимся, еже истину показати, а не на хульность свой язык поощряти. Суть бо сей обычай, еже на едины хулы обращатися, а не на свидетельства истины, в еретиках, лишенных правих доводов"29.

Дореволюционные исследователи староверия единодушно призна­ют, что уровень грамотности и религиозной образованности в среде ста­роверческого населения был несравненно выше, чем в той части простого народа, что принадлежала к Синодальной церкви. Среди последней пре­обладали неграмотные, со скудными, подчас искаженными представле­ниями об основах христианской веры. В старообрядческой среде, даже в отдаленных глухих деревнях, картина была полностью противоположной: неграмотность была скорее исключением, даже среди женщин; религиоз­ные убеждения отличались осознанностью и глубиной. Постоянная необ­ходимость защищать свою веру служила мощным стимулом развития ум­ственной деятельности. Н.И. Костомаров писал об этом: "Русский мужик в расколе (т. е. в староверии - М.Ш) получал своего рода образование, выработал своего рода культуру, охотнее учился грамоте; кругозор его расширялся настолько, насколько этому могло содействовать чтение Священного Писания и разных церковных сочинений... Как ни нелепы ка­заться могут нам споры о сугубой аллилуиа или о восьмиконечном кре­сте, но они изощряли способность русского простолюдина: он мыслил, достигал того, что мог обобщать понятия"30.

Поскольку получение казенного образования было связано с обяза­тельным присоединением учащихся к Синодальной церкви, староверие было вынуждено создавать автономную, фактически нелегальную систе­му образования, которая была призвана удовлетворять двум целям: дать общее начальное образование и, кроме того, готовить кадры церковно­служителей31. Образование носило религиозный характер, естественным наукам внимание практически не уделялось. В то же время для старооб­рядческих книжников были характерны глубокие познания в некоторых светских науках - в истории, палеографии, филологии. В их поле зрения попадала практически любая книга, сведения из которой могли быть по­лезными - убедительным свидетельством тому является объем литерату­ры, цитируемой в старообрядческих сочинениях.

Естествознание, как связанное с изучением и преобразованием зем­ного мира, в системе ценностей староверия первоначально занимало ма­ловажное место. Кроме того, естественно-научные занятия в России XVIII-XIX вв. были неразрывно связаны с необходимостью вести евро­пейский образ жизни, отступать от норм древлего благочестия. Тем не менее именно промышленники-старообрядцы занимали лидирующее по­ложение по внедрению передовой техники и технологии, немыслимой без использования достижений естествознания на своих предприятиях. В руках старообрядческих купцов, предпринимателей и фабрикантов была вплоть до 1917 г. сконцентрирована значительная часть российской эко­номики.

М. Вебер в своих исследованиях о взаимосвязи духа капитализма с учением протестантства показал, что деловая активность, предпринима­тельские устремления протестантов прямо обусловлены их богословским догматом о предопределении.

Можно ли говорить о том, что успехи староверческих купцов и ка­питалистов были обусловлены их религиозным мировоззрением? Несо­мненно одно: правительственные гонения побуждали староверов консо­лидироваться, и фабрики, принадлежавшие старообрядцам, представляли собой нечто вроде религиозных общин. Однако если М. Вебер мог из са­мих трактатов протестантских богословов черпать доказательства прямой связи хозяйственной практики с мировоззрением, то в старообрядческой литературе нет никаких теоретических экскурсов в область философии хозяйства, за исключением, быть может, не выходящих за пределы тра­диции упоминаний о необходимости честно трудиться. Попытки исполь­зовать теорию Вебера для обоснования тезиса о том, что и в старообряд­честве в XVIII в. происходило формирование новой концепции трудовой деятельности, отличной от традиционно православной32, не имеют убеди­тельного основания в старообрядческой литературе и в истории старооб­рядчества, и опираются на произвольный подбор и толкование старооб­рядческих текстов.

Г. Флоровский пытался объяснить повышенную предприимчивость староверов следующим парадоксом: по учению беспоповцев, в мире во­царился антихрист, из мира ушла благодать. Это, по его мнения, оборачи­валось своеобразным "пелагианством" - в этом мире человек не может надеяться на помощь благодати и, значит, должен рассчитывать только на свои собственные силы33. Умозрительное предположение Г. Флоровского вряд ли возможно как подтвердить, так и окончательно опровергнуть.

Успешная практическая хозяйственная деятельность староверов ос­тается фактом, однако нигде в старообрядческой литературе не встреча­ется подобное объяснение ее мотивов. Выговская пустынь, бывшая религиозным центром староверия, в первой половине XVIII в. становится и крупным хозяйственным предприятием под руководством выдающихся старообрядческих деятелей А. и С. Денисовых, в многочисленных сочи­нениях которых не обнаруживается какой-либо особой, отличной от тра­диционной доктрины практической, хозяйственной деятельности. Представляется маловероятным, что старообрядческие предприниматели были движимы отвлеченными стимулами подсознательно, не отдавая себе в том ясного отчета. Возражая А.П. Щапову, видевшему в хозяйственной активности Выговской пустыни доказательство гражданских, нерелиги­озных устремлений старообрядцев, И.Ф. Нильский писал, что "матери­альное богатство Выговского скита ни мало не говорит в пользу той мыс­ли, будто поморцы, устрояя свою общину, имели в виду не религиозные цели, а чисто мирские, гражданские; потому что вера не исключает забот о средствах к поддержанию жизни. Что же касается внутренней жизни выговцев, то она прямо показывает, что поморцы более всего заботились "о сохранении древлеправославного содержания" и к этой цели направля­ли все дела"34.

Из новейших работ, посвященных взаимосвязям между старообряд­ческой идеологией и экономической деятельностью, заслуживает внима­ния исследование Т.А. Хохловой35, в основном посвященное изучению хо­зяйственной деятельности беспоповцев Выгореции и Преображенского кладбища. Среди ценностных установок старообрядчества помимо стремления к личному спасению важное место имеет "социальное спасе­ние", забота о спасении других людей. Поэтому прибыль от экономиче­ской деятельности, направляемая на нужды старообрядчества, рассматри­вается как средство служения богоугодному делу спасения душ. Можно согласиться с итоговым выводом Т.А. Хохловой: "опыт беспоповщины показывает, что старообрядческого капитализма никогда не существова­ло: до тех пор, пока основным мотивом экономической деятельности вы­ступает идеологическая задача разрушения "антихристова мира", некор­ректно, как нам представляется, говорить о капитализме в полном смысле этого слова, когда же основным мотивом становится собственно дости­жение прибыли, уже не приходится говорить о целостной старообрядче­ской доктрине"36.

Выступив на защиту церковной традиции от необоснованных нововводств, староверие стремилось сохранить в неизменности весь уклад жизни русского человека. Это было тем более необходимо, что происхо­дившая в России XVII-ХVIII вв. ломка традиций и общий натиск евро­пейской культуры сопровождались отпадением от веры. Разрушение цер­ковности и отказ от бытовых традиций шли рука об руку. Изоляция от перемен, консерватизм помогали староверам сохранить из поколения в поколение наследие традиционной русской культуры, уклада жизни. Раз­рушение всех форм русской традиционной жизни и тотальное насаждение Петром I западноевропейских порядков закрепляло отождествление ев­ропейского с еретическим, антиправославным.

Показательно, что староверческие авторы выступают в данном слу­чае не как патриоты русской национальной традиции, но как защитники православного благочестия, основывающие свое неприятие европейских новшеств на "Кормчей книге" и на том, что "так делают латины и люторы" ("Щит веры"). "Раскол, - приверженец и поборник старины церков­ной, - был вместе поборником и приверженцем и старины гражданской, которая в древней Руси имела тесную и неразрывную связь с первою и носила на себе религиозный отпечаток. Порядки древней Руси, проникну­тые религиозностью, раскол смешивал с самою религией и считал их не­прикосновенными, как и последнюю. Поэтому в изменении древних, ста­родавних обычаев раскол видел изменение самой религии"37.

Это не языческая сакрализация национального быта как особенного, отличающего данный народ, а представление о том, что традиционный уклад жизни есть единственно возможный для истинно благочестивых людей, все бытие которых основывается на религиозных началах, чья жизнь в миру есть сакральное продолжение церковного богослужения, жизнь - служение Богу, в которой традиции есть то же, что в храме - ус­тав богослужения. Поэтому изменения в бытовом укладе, в традициях и обычаях и воспринимались старообрядцами как отступление от веры, как религиозное, а не национальное отступничество.

И.Ф. Нильский в работе "Взгляд раскольников на некоторые наши обычаи и порядки жизни церковной, государственной, общественной и домашней" (СПб., 1863) признавал, что в ряде случаев упреки старооб­рядчества в адрес российского общества и синодального духовенства за отступления от православных традиций действительно не лишены осно­ваний. Эти отступления, особенно в жизни высших слоев российского общества, отражали безостановочно развивавшийся в XVIII-XIX вв. про­цесс секуляризации российского общества, становившегося все более безрелигиозным.

Для теории и практики староверия было характерно отрицание свет­ской культуры западноевропейского, латинского типа. Это отношение к секуляризованной культуре является производным от фундаментальных мировоззренческих установок, определяющих соотношение религии и культуры. В отличие от нерелигиозных концепций, рассматривающих ре­лигию как одну из частей культуры, одну из форм духовной жизни чело­вечества, традиционное православное мировоззрение единственную цель и смысл существования духовной жизни видело в ее безраздельном уст­ремлении к Богу, все же земные страсти и эмоции, объединявшиеся в ка­тегории "душевное", противополагались духовной жизни как увлекающие от истинной цели бытия к бренной суетности.

Культура барокко с ее буйной устремленностью к радостям земной жизни действительно была полной антитезой православному мировос­приятию. Кроме того, рядом со светской музыкой, живописью, европей­ской одеждой, театрами и литературой шло религиозное вольнодумство, переходившее в прямой атеизм38. Сложившееся в XVII-ХVIII вв. пред­ставление о светском искусстве, как богопротивном и безнравственном, закрепилось в староверии и дальнейшие эволюции светского искусства на это отношение почти не влияли.

Резкие возражения вызывали и элементы чувственности, светского искусства, вносившиеся в церковное искусство. Еще Аввакум саркасти­чески высмеивал новую "портретную" манеру иконописания в стиле объ­емной живописи - Спаситель на иконе изображен "как немчин", только шпаги у бедра не хватает. Не менее отрицательно воспринималось киев­ское партесное церковное пение, напоминавшее оперные арии. "Пение партесное новокиевское ныне в России в церквах воспевают, многоусу­губляемое, со воздвижением всея плоти, с покиванием главы и с помаванием рук, от латин приятое, о чесом в конце Номоканона афонстии отцы являют и запрещают таковая пения"39. В церковное искусство активно внедрялись чисто светские приемы, обращенные совсем к иным движени­ям души, нежели традиционное богослужение.

До наших дней старообрядчество сохранило древнее знаменное пе­ние, искусства иконописания и книгописания. В то же время среди старо­веров, строго придерживавшихся православия, практически не сохрани­лось никаких народных суеверий, пережитков язычества. Замечательным видом народного творчества являются старообрядческие духовные стихи. Одни из них посвящены событиям древней и новой церковной истории, другие в поэтической форме отражают мировоззренческие проблемы бы­тия человека, его отношений к Богу и к миру. Сборники духовных стихов неоднократно издавались, в том числе в наше время.

В то же время бытовой консерватизм старообрядчества имел рели­гиозное основание. Вся жизнь и деятельность человека понималась в ста­рообрядчестве как основанная на религиозных началах, и поэтому всякое нововводство, в том числе и в быту, рассматривалось старообрядцами как угроза благочестию. Этот религиозный по своей природе консерватизм и обусловил сохранение в старообрядчестве старорусского бытового укла­да, русских народных традиций. Но, как отмечал уже П.И. Мельников, в старообрядчестве практически полностью исчезают, искореняются древ­нерусские языческие обычаи, столь широко распространенные среди про­стонародья, принадлежавшего к пастве господствовавшей церкви. Это обстоятельство вновь подтверждает, что в старообрядческом мировоззре­нии религиозные начала превалируют над национальными. К русской на­циональной традиции старообрядчество подходило дифференцированно, избирательно сохраняя те обычаи, элементы бытового уклада, которые не были основаны на дохристианских языческих верованиях.

* * *


Наиболее существенной особенностью историософских представле­ний в старообрядческом мировоззрении является отношение к эсхатоло­гическим ожиданиям как к осуществляющимся в современной действи­тельности. Учение о детерминированности конца земной истории челове­чества, о воцарении антихриста в последние времена изначально присут­ствовало в христианской доктрине. В разные века наблюдались сильные вспышки эсхатологических ожиданий, однако они достаточно быстро ос­лабевали, и в основном конец мира и царство антихриста воспринимались как нечто, относящееся к будущему, большей частью неопределенно да­лекому. Старообрядчество воспринимает эсхатологические пророчества Нового Завета и святых отцов как исполняющиеся в настоящем времени.

В старообрядческом мировоззрении высокая интенсивность эсхато­логических ожиданий, убежденность в том, что они уже осуществляются, сочетается с трехвековой длительностью такого мировосприятия. В исто­рии христианства активизация эсхатологических ожиданий носила срав­нительно кратковременный характер40, быстро спадала после исчезнове­ния провоцировавшего ее повода и отражалась в основном в сфере рели­гиозной психологии, эмоций и обыденного сознания. В отличие от этого, в старообрядческом мировоззрении проблема реализации эсхатологиче­ских ожиданий входит в область теоретического мышления. Это уже не просто "эсхатологический испуг", это сознательный теоретический вы­вод: в Православной церкви и в мире произошли необратимые изменения, связанные с "последним временем". Этот вывод делается на основании размышлений, теоретическая, религиозно-философская основа которых была проанализирована нами в третьей главе. На основании этого вывода строится мировоззренческая основа отношений старообрядчества к обще­ству и государству, разрешаются внутренние проблемы.

У беспоповцев вывод о произошедшей эсхатологической катастро­фе, об уже наступившем царстве невидимого, "духовного" антихриста и об исчезновении истинного духовенства имеет полный и бескомпромисс­ный характер. Различные течения в поповстве по-разному оценивают сте­пень близости "последнего времени". Наиболее умеренные круги в белокриницком согласии явно не разделяют учения о состоявшемся воцарении в мире антихриста41, более радикальные течения, в особенности у беглопоповцев, приближаются к беспоповским взглядам.

Историософско-эсхатологический вывод об исполнении апокалип­сических пророчеств был сделан в старообрядчестве на основании изуче­ния сущности никоновской реформы и ее духовно-мистических послед­ствий. Вывод об искажении веры в официальной церкви последнего пра­вославного царства и о ее безблагодатности с логической неизбежностью приводил старообрядцев к заключению об апокалипсических последстви­ях происшедшего.

Нельзя отрицать наличия определенной взаимосвязи между эсхато­логическими ожиданиями в русском обществе середины XVII в. и вос­приятием никоновской реформы. Лишь в условиях, когда в общественном сознании уже присутствовала мысль о близости воцарения антихриста и конца света, рассуждения критиков реформы об отступлении иерархии и царя от истинной веры могли быть восприняты как правдоподобные, от­ражающие действительность. Но тем не менее именно реформа, ее со­держание и методы проведения дали старообрядческому религиозному сознанию главное основание для эсхатологических выводов.

Теоретически оформленный уровень старообрядческого мировоз­зрения, нашедший выражение в памятниках письменности, характеризу­ется отсутствием непосредственного внимания к социальным проблемам. Отношения к обществу и государству формируются в нем на основе оценки их религиозного состояния. Крайне существенно то, что в первый период после раскола вожди старообрядчества апеллировали к царю, при­зывая государственную власть навести порядок в церковных делах. Таким образом, старообрядчество изначально признавало принципиальную до­пустимость вмешательства светской власти в религиозную жизнь и не выступало в качестве противника царской власти.

Жесткая позиция, занятая царской властью в поддержку никонов­ской реформы, вынужденно формирует в старообрядческом мировоззре­нии отношение к этой власти как к еретической. Эта религиозная оценка определяет позиции, занимаемые старообрядчеством в частных формах взаимоотношений старообрядчества с обществом и государством. Такие действия, как несовершение молитвы за царя, ограничения в общении с внешним миром и прочее, имеют свое основание в православных кано­нах. Часть из ограничений, налагаемых на себя старообрядцами, неис­полнение ими некоторых требований гражданского законодательства по религиозным мотивам, приносили достаточно серьезные затруднения бы­тового плана. В старообрядческой литературе имеется исключительно ре­лигиозная мотивация этих действий и полностью отсутствуют проявле­ния социальной оппозиционности.

Исходная мировоззренческая установка старообрядчества, видевше­го источник всех бедствий в отступлении от веры, в эсхатологической ка­тастрофе, предопределяла его пассивное отношение к социальным преобразованиям. Поскольку падение антихриста должно совершиться от руки Христовой, человеческие усилия совершенно бессильны что-либо суще­ственно изменить. Экономическая активность старообрядчества не имеет идеологического обоснования в его мировоззрении. В отличие от этого, эстетический и бытовой консерватизм, несомненно, связаны с идейными установками о сакральной целостности всего традиционного уклада бы­тия и об изоляции от контактов с еретиками и идущими от них новшест­вами.


следующая страница >>

Смотрите также:
Религиозно-мировоззренческие основы социальной позиции старообрядчества
790.57kb.
3 стр.
Тема Морально-этические проблемы «статуса эмбриона»
941.92kb.
5 стр.
Основы социальной работы (бакалавр управление персонала)
47.34kb.
1 стр.
Методическое пособие рассматривает отдельные полномочия органов местного самоуправления в социальной сфере, основы социальной политики государства. В частности анализируются полномочия в сфере образования, медицинской помощи
432.3kb.
2 стр.
Из книги "Религиозно-Философские Основы Истории"
4549.95kb.
26 стр.
Лекция №4 Методологические основы социальной работы Принципы социальной работы: классификация
211.81kb.
1 стр.
Рабочая программа по дисциплине «Профессионально-этические основы в социальной работе»
766.31kb.
3 стр.
Правовые основы материально-технического обеспечения и социальной защиты сотрудников полиции и милиции в российском государстве, 1718 2009 гг.
470.82kb.
3 стр.
Темы рефератов Предмет социальной философии. В чем специфика социальной философии в системе философского знания?
40.3kb.
1 стр.
Социальная психология: Учеб. М.: Аспект Пресс, 2001. 378 с
41.33kb.
1 стр.
Проблема развития в психологической теории деятельности (ТД) и смд-методологии Эльконин Б. Д
361.18kb.
3 стр.
Тегенская
220.85kb.
1 стр.