Главная страница 1страница 2 ... страница 4страница 5
"Повторение и различие, или Еще раз про любовь в советском и постсоветском кинематографе" А. Усманова

ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ


Так называемые «вечные истории любви» в их кинематографическом воплощении, воплощают всякий раз иную форму чувствительности, характерную только для этого времени и только для этого общества. Поэтому каждая новая экранизация «Анны Карениной» или «Ромео и Джульетты» сообщает нам гораздо больше о сегодняшней культуре и ее проблемах, нежели о рассказываемой истории.
В этой статье речь пойдет о двух фильмах, созданных на основе одного литературного текста — пьесы Эдуарда Радзинского «104 страницы про любовь», — но разными режиссерами и в разные эпохи: первый — «Еще раз про любовь» — был снят в 1968 году Георгием Натансоном; второй — «Небо. Самолет. Девушка» — в 2002 году Верой Сторожевой и Ренатой Литвиновой, переписавшей оригинальный сценарий.
Сама по себе идея сравнения двух фильмов вряд ли может считаться оригинальной, она пришла в голову даже телевизионным продюсерам: в начале ноября 2003 года оба фильма были показаны в течение одного воскресного дня на одном из центральных российских каналов, что позволило многим зрителям, в чьей памяти воспоминание о знаменитом фильме 1960-х годов уже стерлось или отсутствовало в силу юного возраста, вынести собственное мнение о том, что общего между этими произведениями и в чем различие между ними.
В течение 2003 года об этих фильмах много писали и говорили. Кинокритики единодушно обрушились на фильм Веры Сторожевой, относясь к нему всего лишь как к ремейку старого советского фильма, и сошлись на том, что ремейк уступает прототипу практически во всем. Но мало кто из критиков предпринял попытку проанализировать и тот, и другой фильмы как культурные тексты, фиксирующие и репрезентирующие историческое воображаемое своих эпох, — хотя, может быть, это задача не столько для оперативно пишущего критика, сколько для исследователя. Но, так или иначе, важные для обоих фильмов вопросы отношений между мужчиной и женщиной, исторически определенные способы артикуляции чувств (прежде всего — любви и ревности), специфика женского взгляда в контексте так называемого «женского кино» — все это так и не стало предметом более тщательного изучения. Характерно также, что понятие ремейка использовалось некритически, как если бы каждый понимал, о чем именно идет речь.
Здесь я хотела бы обратиться к следующим вопросам и проблемам:
* Методологический вопрос: что значит читать фильм как культурный и исторический текст, какую пользу это может принести гендерному теоретику, социологу или историку; соответственно, я надеюсь показать, каким образом фильм может выступать в качестве источника для исследования истории эмоций.
* Что такое ремейк с точки зрения теории кино и с точки зрения социального анализа двух культурных эпох, одна из которых породила «оригинальный текст», а вторая обусловила появление ремейка. В нашем случае такими культурными эпохами, разумеется, являются советское время (1960-е годы) и постсоветское (2000-е). В конечном счете я надеюсь показать, что общего между этими двумя периодами (в плане гендерных репрезентаций) и как это сходство проявляется в фильмической форме; а также, что появление ремейка — не случайно, а всегда исторически и идеологически обусловлено.
* Объединяющей темой обоих фильмов является любовь, а точнее, тема артикуляции женской любви. Мне хотелось бы более подробно рассмотреть эту проблему в контексте дискуссий о любви конца 1960-х годов и соотнести их с сегодняшним днем, при этом речь пойдет о том, как именно это чувство, точнее, способы культурного конструирования этого чувства, специфичные для той или иной эпохи, репрезентируются и интерпретируются в обоих кинотекстах.
* Как известно, феминистская кинотеория в последние десятилетия не раз обращалась к анализу женского кино, формулируя проблемы, которые женщины-режиссеры и их зрители часто не замечают или обходят стороной. Собственно говоря, вопрос о том, что такое «женское кино» или какие формальные, стилистические или тематические метки указывают на присутствие женщины по ту сторону объектива [1], — все еще открыт для полемики. Интересно обсудить, что меняется в стратегиях репрезентации женщин и мужчин, когда одну и ту же историю снимает мужчина-режиссер, а затем — женщина. Я полагаю, что ремейк, сделанный В. Сторожевой, возник вследствие необходимости дописать или переписать некоторые смыслы, которые в оригинале остались непроявленными или вытесненными, — прежде всего это касается вопроса о визуальном наслаждении женщины-зрительницы, о женском и мужском взгляде, о соотношении публичного и приватного.

ФИЛЬМ КАК КУЛЬТУРНЫЙ ТЕКСТ


Визуальный текст — будь то фильм, реклама или фотография — не является иллюстрацией, непосредственным и «пассивным» отражением социальной реальности, это, скорее — сложный исторический текст, предлагающий собственную версию или взгляд на ту или иную эпоху, не обязательно совпадающий с точкой зрения, сформулированной в других (в том числе официальных) источниках. По мнению французской исследовательницы Мишель Ланьи, кинематограф регистрирует множество лишь со временем осознаваемых социальных и культурных перемен: он «отражает», но также и конструирует мыслительные привычки, культурные стереотипы, отношение общества к табуированным темам (секс, преступление, наркотики и т.д.), чутко фиксирует и первым реагирует на идеологические и политические перемены (оказываясь иногда главным инструментом пропаганды) [2] — независимо от того, что имел в виду режиссер. Кино может «диктовать моду, поддерживать традицию, фиксировать социальные табу, ритуализировать то, что свято» [3]. Кинематограф участвует в историческом семиозисе, визуализируя и репрезентируя то, что с трудом поддается или же сопротивляется описанию в терминах вербального языка, — идеалы, желания, разочарования, чувство патриотизма или социального пессимизма; иначе говоря, он позволяет прикоснуться к историческому воображаемому данного общества, к тому, что оно о самом себе думает или как оно себя представляет. Визуальные образы служат обществу примерно так же, как семейные фотографии поддерживают целостность более частных социальных групп: это эмблемы значительных событий, конструирующие концепт прошлого, но также обеспечивающие способы его преодоления [4].
Каждый фильм может быть воспринят нами как «слепок» или моментальный снимок того или иного исторического момента, но прочесть его, дешифровать сообщение можно, лишь зная конвенции общественной репрезентации и будучи знакомым с более широким социальным контекстом. Я полагаю, что наибольшей значимостью в фильме обладает неявное (или неочевидное) содержание — правда, использование обоих прилагательных парадоксальным образом компрометирует смысл видимого, — то, что фильм «проговаривает» помимо желания и сознательных интенций его создателей, то, что вычитывается «между строк» рассказываемой истории. А именно — неписаные ценности данного общества, явленные в случайных свидетельствах. Чаще всего они «выговариваются» посредством визуального ряда. «Читая» эксплицитное содержание фильма, воплощенное в рассказываемой истории (то, что Норман Денцин называет уровнем «текстуального реализма»), мы пытаемся восстановить элементы той реальности, к которой он отсылает и которая в него вошла как неосознаваемый фон, как пресуппозиция (если использовать терминологию дискурс-анализа). Это другая история, которую мы пишем поверх существующего фильмического текста.
Фактически любой фильм может оказаться интересным для анализа коллективного бессознательного своей эпохи; и в этом плане кинематограф уникален по своему познавательному потенциалу и многоуровневости закодированной в нем информации. Кроме того, любой фильм — транскрибируя определенное видение/понимание социальной реальности, фиксируя его в фильмической форме, делая историческое событие интеллигибельным — на самом деле доносит до нас «конфликт интерпретаций», столкновение различных — «витающих в воздухе» — версий одного и того же.
Такой подход, с одной стороны, позволяет пересмотреть отношение к визуальной репрезентации в целом (преодолеть соблазн интерпретировать ее буквально или как иллюстрацию к текстуальному содержанию), а с другой стороны, настраивает нас на скептическое отношение к тому, что сам автор думает по поводу созданного им/ею произведения, — поэтому очень возможно, что режиссеры и сценаристы интересующих меня фильмов вообще не имели в виду того, о чем я собираюсь говорить. Хотя, безусловно, сказанное ими в различных интервью представляет немалый интерес для анализа.
Более сложным вопросом, однако, является вопрос о том, в какой мере фильм может быть интересен для истории эмоций. В обоих фильмах герои произносят: «Я люблю тебя» — одна и та же за ними историко-психологическая реальность или разные?
Любовь вечна, не так ли? Она существовала всегда и во всех обществах, ее может испытать любой человек, независимо от возраста, пола, класса, национальности и т.д. И в этом смысле у нее нет истории (как в свое время объяснял Маркс сущность идеологии...). Неудивительно, что между психологами и историками нет единства по поводу того, являются ли эмоции «культурными конструктами», существуют ли пределы «пластичности» индивида, балансирующего между «зовом плоти» и культурными предписаниями. Предположим, что способ выражения, дискурсивное оформление эмоций (как совокупность вербальных означающих) культурно детерминированы. Но если говорить о самих эмоциях, как сокрытых означаемых[5], — чего в них больше: коллективного или индивидуального, культурного или природного (физиологического)? «Конструктивисты» и «эссенциалисты» дают разноречивые ответы на данный вопрос [6]. По определению Эвы Иллуц, эмоции — как совокупность физиологических ощущений, механизмов восприятия и интерпретативных процессов — возникают на границе между природным и социальным, связывая воедино телесность, мышление и культуру [7].
Не вдаваясь в подробности этих теоретических дискуссий, обозначу проблему просто: действительно ли слова «я люблю тебя» выражают чувство любви, то есть описывают и именуют его? Этот «речевой акт» и есть сама эмоция? Ведь вне выражения чувство непостижимо для самого субъекта и тем более недоступно для постороннего глаза, а недифференцированное переживание обретает статус эмоции лишь тогда, когда оно соответствующим образом названо. В то же время — способ переживания эмоций и их интенсивность, равно как и обозначения этого состояния одновременно индивидуальны (для каждого конкретного человека) и социальны (например, обусловлены гендерными различиями).
В двух обсуждаемых нами фильмах именно эта фраза становится смыслообразующим стержнем всей истории. Их последовательность, «дилогию» из фильма-«прототипа» и фильма-ремейка можно было бы использовать как наглядное пособие для перформативной концепции эмоций. Для мужчины в обоих фильмах признание в любви (фактически вырванное у него в интимной ситуации — он вынужден ответить «да» на заданный вопрос) — всего лишь «речевой акт», ритуал в сопутствующих обстоятельствах, но не само чувство — по крайней мере, в первой половине фильма. И похоже, он вообще избегает вербализации, предпочитая body language, — во всяком случае, таков молчаливый советский мужчина Евдокимов (его нежность проявляется лишь в желании телесной близости, речь же почти всегда агрессивна): как писали советские кинокритики, [советский] «кинематограф делает “робость и безмолвие в любви” неотъемлемыми качествами современного мужчины» [8].
Эта «боязнь слов» — вовсе не демонстрация бесчувственности или же скепсиса мужчины в отношении того, что слова могут и должны репрезентировать чувства — мол, если ничего не чувствуешь, то не о чем и говорить, — а скорее бессознательная реакция индивида на культурный императив в отношении языкового поведения мужчин: слово мужчины — это воплощение Закона. Соответственно, высказывание с необходимостью предполагает действие и принятие ответственности (в традиционных культурах признание в любви равносильно предложению руки и сердца). Многословность или необоснованность произносимого (им) разрушила бы эту схему.
Для женщины в обоих фильмах произнесенные ею слова непосредственно отсылают к испытываемым ею чувствам. Внешнее — произнесенное — передает внутреннее: настойчивое повторение этих слов (вероятно, любой зритель пытается расшифровать смысл этого повторения) необходимо для передачи интенсивности, навязчивости и, более того, дифференциального разнообразия оттенков самого чувства. Говоря о «разнообразии оттенков», я имею в виду осуществленный Романом Якобсоном анализ эмотивной функции языка, которая через интонацию способна выражать самостоятельные, чуть ли не противоположные смыслы при повторении одного и того же вербального сообщения. Попробуем проанализировать с этой точки зрения знаменитую сцену, когда героиня несколько раз, как бы заклиная, произносит: «Я люблю тебя, я так люблю тебя, я очень тебя люблю, я тебя люблю». Во фразе «Я люблю тебя» названо само чувство — это не симпатия и не дружба, а именно любовь; «я так люблю тебя» — подчеркивается степень интенсивности, «я тебя люблю» — здесь представлена позиция любящего субъекта и надежда на взаимность между Я и Ты, которая усиливается вопросом: «А ты?» Более того, в процессе повторения первоначальное сомнение уступает место уверенности в сказанном.
Иначе говоря, эти фильмы позволяют нам увидеть, что чувства не только существуют в зазоре между высказыванием и телесным переживанием и тем самым объединяют индивидуальное (переживание и способ вербализации) и социальное (ситуация речи и используемая лексика), но также и то, что чувства — это культурно обусловленные и гендерно специфические эмоции, выражаемые по-разному разными индивидами. Например, ограничения, накладываемые (культурой) на проявление эмоций и отношение говорящего к выражаемому им чувству, — это наиболее яркие проявления гендерного различия. Не менее важно и то, что, вопреки эссенциалистским теориям, приписывающим женской или мужской чувственности константные и субстанциальные черты (например, когда речь заходит о повышенной эмоциональности женщины или «природной» холодности мужчины, о противопоставлении интуитивного мышления и рационального), анализируемые нами фильмы доказывают (или показывают) обратное. Историчность и пластичность гендерных субъектов особенно наглядно проявляется в том, как по-разному в обоих фильмах репрезентировано «воспитание чувств» мужского персонажа — или момент возникновения любви, «чуда любви», — когда eromenos (человек, которого любят) превращается в erastes (который любит сам), протягивая руку и «возвращая любовь» [9].
Так, Георгия (в фильме Сторожевой), который летит на самолете в Москву, внезапно охватывают дурные предчувствия — сначала его посещает видeние грустной и какой-то чужой Лары, а потом он на трапе теряет сознание; в фильме Натансона подобное предчувствие беды как проявление эмоциональной привязанности противоречило бы образу безупречной «мужественности», который олицетворяет Евдокимов, лишающийся невинности думающей машины лишь в финале фильма. И если Георгий в самом начале знакомства с Ларой рассказывает ей о своих отношениях с матерью, любовь к которой он ощутил, лишь когда она умерла, — отношения с Ларой вписываются в уже существующую историю, — то Евдокимов представлен как эмоционально девственный субъект, без разочарований и ударов судьбы. Кроме того, что его назвали Электроном (!), когда его мать писала диссертацию, мы ничего о нем больше не знаем.
Но если нас интересует исследование коллективного бессознательного, то при решении этой проблемы на материале кинематографа возникает существенное препятствие: эмоции на экране всегда разыгрываются. В кинематографе они конструируются вторично, поскольку зависят от режиссерской воли и актерской игры. Достаточно вспомнить о чрезмерной экспрессивности актеров немого кино, о биомеханических «имперсонаторах» раннего советского или о пресловутой театральщине, от которой кинематограф стремится отделаться (хотя это ему не всегда удается), — чтобы ощутить, в какой мере кинематографическая опосредованность осложняет задачу историка эмоций при работе с фильмом. Например, можно ли индивидуальную манеру исполнения Ренаты Литвиновой («манерной кривляки», как писала одна газета) интерпретировать как способ воплощения женского вообще в современной культуре? Правомерны ли такие обобщения?
Нам кажется, что все-таки правомерны. Разнообразные проявления человеческих чувств в жизни и способы их передачи на экране в равной степени — продукты конкретной социальной формы. Они воплощают сложившиеся в данном обществе узаконенные, проверенные на практике, санкционированные традицией, маркируемые как женские или мужские — жесты, привычки, правила и нормы поведения, закрепляющие за определенным жестом, словом или выражением лица фиксированное означаемое. Это утверждение распространяется и на актерскую игру, соответствующую канонам той или иной «школы». Французский антрополог Марсель Мосс в своей известной работе «Техники тела» (1935) писал, что все наши телесные привычки и умения отмечены печатью социальной идиосинкразии, какими бы естественными они нам ни казались, поскольку мы научаемся им посредством подражания, имитации, в процессе воспитания [10]. Человек пользуется своим телом и языком через социальное и ради господства социального — от этого умения напрямую зависит его выживание в обществе. Эти «техники» традиционны и традиционно эффективны, но это — навыки приобретенные, а не врожденные, и они носят преходящий, а не «вечный» характер. И именно по ним, как считал Мосс, можно «читать» историю данной культуры.
Самым серьезным возражением против попытки вычитать социальный смысл в кинематографических репрезентациях любви, вероятно, является тот факт, что любовь нередко проявляет себя как отрицание социального мира [11] — в том числе и навязываемых гендерных норм поведения. Собственно говоря, мифология вечной любви базируется как раз на имплицитном представлении об асоциальном характере этого чувства и о врОменном выпадении любящих из системы социальных отношений. Большинство классических «историй любви» привлекают именно трагичностью протеста против моральных, экономических, политических, классовых, расовых и прочих норм и законов. Тема любви окружена аурой трансгрессии.
Но любовь всегда возникает в определенных обстоятельствах, погружена в культурно-специфические практики и ритуалы и является протестом против конкретных норм закона. Любовь — это особая форма социальной практики. «Социальной» — во-первых, потому, что она предполагает интерсубъективные отношения, всегда включающие более чем одного человека; а во-вторых, потому, что любовь — это не только романтические чувства, экстаз, повышенный адреналин и т.д., но также и своеобразные отношения власти, доминирования и иерархии. Любовь была и остается сферой, где приватное и публичное очень близко соприкасаются (это, кстати, делает фильмы о любви столь интересным объектом для анализа): чем больше влюбленные пытаются уйти в свой интимный мир, тем настойчивее и грубее в их мир вторгается общество, регламентируя посредством закона и языка способ бракосочетания, деторождение, совместное имущество, сексуальные отношения, «возраст любви», формы общения. И если даже само утопическое представление о любви как трансгрессии встречается практически во всех обществах, утопия (равно как и трансгрессия) принимает различные формы и по-разному артикулируется. Сам факт придания исторической или литературной значимости некоей частной истории любви отражает не что иное, как нетипичность или уникальность описываемой ситуации применительно к данной эпохе [12]. История же любви, по определению — как история, которая рассказывается, — всегда предполагает использование исторически и культурно определенных лингвистических и нарративных конвенций.
Таким образом, культура действует как рамка, посредством которой эмоциональный опыт организуется, именуется, классифицируется и интерпретируется [13]. Более того, именно культура предоставляет в наше распоряжение не только лингвистические средства, но и репертуар образов, символов, историй, артефактов, которые используются нами в нашем личном опыте коммуникации. Репертуар этот разнообразен, но лимитирован, и некоторые образы или речевые выражения имеют для нас бoльшую ценность или актуальность, чем другие, которые могут быть вовсе запрещены или вытеснены на периферию культурного производства [14]. Фильмы не только отражают, но и сами активно участвуют в создании своего рода культурного лексикона образов и символов, которыми мы пользуемся для выражения наших чувств. Можно безо всякого преувеличения сказать, что кинематограф в наше время выступает как самый эффективный воспитатель в таком вопросе, как любовь и сексуальность, компенсирующий нехватку опыта или воображения, подсказывающий и показывающий, что и как следует делать, что можно или нужно говорить, как себя вести в отношениях с противоположным полом, на каком этапе знакомства можно перейти к поцелуям, а от них — к более интимным действиям.
По мнению Коэна Раэса, любовь воспринимается в обществе как область невысказанного или непроговариваемого до конца, она существует одновременно внутри и за пределами языка, поскольку, с одной стороны, лирическая поэзия, любовные письма, литература, признания в любви — все это возможно лишь благодаря лингвистической коммуникации [15], с другой стороны, язык — очень несовершенное средство для выражения этого чувства [16]. В обществах, где дискурс о любви и/или сексуальности встречает наибольшее сопротивление со стороны доминирующей культуры, кинематограф имеет решающее значение. По выражению Эвы Иллуц, кинематограф трансформирует старый романтический идеал в визуальную утопию любви [17].
ВПОЛНЕ ОРИГИНАЛЬНЫЙ РЕМЕЙК
Как уже было сказано выше, критики характеризуют фильм «Небо. Самолет. Девушка» как ремейк, но используют это понятие как нечто само собой разумеющееся. Между тем, учитывая, что в советском и постсоветском кино традиция ремейков (равно как и традиция их анализа) [18] отсутствует (по сравнению, например, с голливудским кинематографом, паразитировавшим на recycling много десятилетий), — имеет смысл выяснить, действительно ли мы имеем дело с ремейком и в чем его специфика. Это необходимо предпринять для того, чтобы освободить фильм Сторожевой от шлейфа негативных оценок, подчеркивающих его «вторичность», но совершенно упускающих из виду его самостоятельность. По моему убеждению, эта тема тесно переплетается с весьма двойственным отношением к женскому кино в целом. Игра «найди 10 отличий» интересна сама по себе, когда речь идет о ремейке, но моя цель состоит, скорее, в том, чтобы, опираясь на сравнительный (как формальный, так и социологический) анализ обоих произведений, подчеркнуть автономность нового фильма, глубинно связанную с сегодняшней культурной ситуацией и с теми возможностями, которые он открывает для женского взгляда.
При исследовании ремейка возможны две стратегии. Первая: читать его с оглядкой на теорию авторства, и тогда анализ будет состоять в том, чтобы исследовать различия между фильмами и их авторами с точки зрения достоинств и недостатков самих фильмов. Вторая — читать ремейк как социальный и культурный текст: тогда различия между фильмами будут вынесены за рамки собственно художественных особенностей и проявят различие (или сходство) между эпохами, между историческими формами, между ментальностями. Я буду стараться использовать обе стратегии, поскольку в первом случае интерпретативная рамка слишком узка (особенно для гендерной теории) и подходит, скорее, для киноведов; в то же время второй путь чтения дает сомнительные результаты, если при его использовании не анализировать сам фильм.
То, что фильм 2002 года, по мнению многих, не «выдерживает сравнения» с оригиналом, в общем-то вполне закономерно: когда бы речь ни заходила о повторении как о копировании некоего изначального образца (будь то фильмы Хичкока, Годара или кого-то другого), сравнение всегда (точнее, с некоторых пор) — в пользу «оригинала»; во всяком случае, так обстоит дело в европейской культурной парадигме и порожденных ею интерпретативных моделях. Между тем, легко вспомнить, что классическое искусство было в значительной мере «повторяющимся», представление же об оригинальности появилось в эпоху романтизма, а новизна как критерий оценки художественной значимости и способ отрицания традиции и вовсе представляет собой продукт модернистской эстетики [19]. Странно здесь вот что: учитывая, что постмодернизм, казалось бы, подорвал любую мысль о «первичности» на корню, — в наших повседневных практиках мы тем не менее остаемся приверженцами модернистских суждений вкуса и все время оглядываемся назад, боясь потерять из виду призрачный, но оттого и более ценный для нас оригинальный текст (это касается и литературоведения, и искусствоведения, да и кинокритики). И все же в последние годы центр теоретических исследований сместился, как пишет Умберто Эко, благодаря массированному изучению теории и практики масс-медиа: вариация представляет сегодня гораздо больший интерес, чем схема [20]. И благодаря этому феномен ремейка обрел статус самостоятельного теоретического объекта, не только имеющего право на существование, но и трансформирующего наше понимание аутентичности и новизны.

следующая страница >>

Смотрите также:
Повторение и различие, или Еще раз про любовь в советском и постсоветском кинематографе
642.68kb.
5 стр.
«еще раз про любовь» поскольку груши моя последняя любовь в садоводстве. Введение когда я начал писать статью о грушах «Груша – чудо природы»
543.06kb.
3 стр.
Новая экономическая политика 1921-1928гг
165.59kb.
1 стр.
Закономерности процесса повторения. Перечислим их
97.84kb.
1 стр.
Книга священника Илии Шугаева "Один раз на всю жизнь"
1809.07kb.
11 стр.
Лекция 17 5 декабря 2008Г. Параграф 37
416.87kb.
3 стр.
«Повторение изученного»
38.11kb.
1 стр.
Законы любви Наталия Правдина Законы любви Глава 1 Величайшее чудо в мире
971.99kb.
5 стр.
Га ООН генеральная Ассамблея Организации Объединенных Наций
165.75kb.
1 стр.
«Код Да'Вженко», или еще раз к вопросу о так называемой стрессопсихотерапии А. А. Александров, К. Ю. Королев, О. Р. Айзберг
153.32kb.
1 стр.
Урок литературы и русского языка в 9 классе Учитель: Гильд Елена Васильевна Тема по литературе: И. С. Тургенев и его повесть Первая любовь (1860 год). По русскому языку : повторение изученного
101.68kb.
1 стр.
070 Учение о Боге и Человеке. 02. 09. 03 стр. 1-3 Еще раз здравствуйте
218.3kb.
1 стр.