Главная страница 1


Ларионов Алексей Иванович,

родился 11 января 1938 года, пенсионер, проживаю в городе Покачи, ул. Молодёжная, дом 9, кв. 29.

На конкурс к 65-ой годовщине Победы.

Со слезами на глазах…

«Этот День Победы порохом пропах. Это праздник с сединою на висках. Это радость со слезами на глазах…»

В 45-ом году в день 9 мая Мы давали концерт в госпитальном фойе. Нас, малявок детдомовских, слушал, вздыхая, Молодой офицер весь в бинтах и крови.

Принесли его няньки из особой палаты, Где лежали, кто мог в миг любой умереть. Захотелось ему, словно высшей награды, Наше пенье послушать, на детей посмотреть.

Ожила вдруг «тарелка», не та, что к обеду - Так народ репродуктор тогда окрестил, И о том, что пришла на планету Победа, С дрожью в голосе диктор страну известил.

На носилках с трудом он привстал сколько смог, Прошептал еле слышно: - Победа… Победа… Потянулся, вздохнул и навеки умолк, Не успев стать отцом и, тем более, дедом.

Схоронили его от родных мест не близко, «Похоронка» ушла в городок Кузнецов. С той поры о доныне на всех обелисках Сквозь гранит я его различаю лицо.



22 июня…
В тот день субботний чуть пораньше

Отец с заставы пришел домой.

Рюкзак – в коляску мотоцикла,

Меня – на бак, перед собой.
Мы о рыбалке с ним мечтали

Почти полгода и, наконец,

С приманкой, удочками, снедью

Мчим к нашей речке: я и отец.
Погода выдалась на славу:

Несильный ветер качал камыш,

И солнце красно-желтым шаром

Спускалось в омут с черепичных крыш.
Ершей с десяток наловили,

С дымком состряпали ушицу,

Её мы с аппетитом съели,

Отец велел мне спать ложиться.
Я долго не сопротивлялся:

О маме с братом чуть-чуть взгрустнул,

Залез в свой «спальник», повертелся,

Счастливым донельзя, заснул.
Проснулся я от дыма, взрывов,

Отец – в охапку и - в коляску.

И началась езда к заставе,

Езда, как бешеная пляска.
Меня, притормозив у дома,

Поцеловал и у окна

Поставил на ноги, вмиг скрылся…

Так началась для нас война!
Прошло немало зим и вёсен,

Уж голова моя совсем седа…

Июнь, число двадцать второе

Вписались в память навсегда.

Поздравление

Наше детство прошло в годы самой жестокой войны,

Мы в голодные годы разрухи взрослели, мужали.

Возвращались домой чьи-то братья, отцы и сыны,

А у нас за войну не осталось, кого бы мы ждали.
В детском доме мы жили одною семьёю большой.

Нам страна отдала всё, что только в те годы сумела.

Научила любить, ненавидеть, работать с душой,

Жить по чести и совести: дружно, открыто и смело.
Своих названных братьев, сестёр я поздравить хочу

С юбилеем Победы народной великой, бесспорно.

Я, родные, вам всем через годы и вёрсты кричу:

- Я люблю вас и помню, надеюсь, что встретимся скоро!




Моя семья
Нынче праздник у нас, к нам пришли наши дети и внуки,

Вновь в квартире царит суета и звучит громкий смех.

В ней в такие минуты нет места унынью и скуке,

А любви и тепла здесь хватает в избытке для всех.
И за нашим столом нам не тесно, хотя нас немало:

Мы с женою, три сына, три дочки-снохи и три внука,

Вместе нам хорошо и, как будто – бы их не бывало,

Исчезают тревоги, печали, болезни и скука.
Это – наша семья, и она для меня как награда,

Вспоминаю минувшие годы – богатство своё.

Не нажил я другого, да мне его, в общем, не надо,

И несёт меня память в далёкое детство моё.
Жил, как вся ребятня; были мать и отец, и братишка,

Жили мы на границе, где зыбкой была тишина.

Но и я, и друзья мои Петька, Серёга и Гришка

Были слишком малы, чтобы вникнуть в понятье «война».
А она ворвалась в нашу жизнь ранним утром в июне.

Самый длинный был день и короткая летняя ночь…

В этот день в искорёженном старом плацкартном вагоне

Нас везли от границы, от страшного бедствия прочь.
Но беда эшелон наш настигла под городом Гомель

Самолётом с крестами и бомбами в люках его.

Под откосы летели, горели на рельсах вагоны…

Помню крики и кровь на губах пацана одного.
Нас потом подобрали какие-то люди в халатах

И везли на телегах, и кто-то от страха орал.

Разместили нас в низеньких, маленьких, беленьких хатах,

Утром снова составы нас мчали вперёд, на Урал.

И уже рядом не было мамы, друзей и братишки,

А отец на границе погиб, защищая Отчизну, наш дом.

Я остался один, и с тех пор я ничьим был сынишкой,

Моим домом теперь стал далёкий уральский детдом.
Нас страна, даже кровью обильно в боях истекая,

Одевала, кормила, от бед и невзгод берегла.

Нам она и солдаты подарили Девятое Мая –

Праздник тот, за который застава отца полегла.
Семь исполнилось мне в январе сорок пятого года,

В мае пал Богом проклятый город фашистский Берлин.

Мир на Землю пришёл, и вздохнули свободно народы.

Слабый лучик надежды для нас засветился вдали.
Всё сложилось потом: и учёба, и жизнь, и работа.

Мне с женой повезло, не подводят меня сыновья.

И со мною теперь навсегда и любовь и забота –

Общий дом наш и общая наша большая семья.
И пока мою душу Господь не отправил на небо,

И пока я дышу, и при мне мои память и речь,

Говорю сыновьям: «Кем бы каждый из вас в жизни не был,

Честь, Любовь и Семью вы должны больше жизни беречь!»




Не позабыть…
Мчат годы бурно, словно реки,

Мы забываем их, но вот

Мне в память врезался навеки

Кровавый сорок первый год.
Я был тогда ещё мальчишкой,

Счастливым, как и все в пять лет:

Отец и мать, грудной братишка,

В Ростове – бабушка и дед.
Солдат и офицеров лица,

Подъёмы в голубую рань…

И называлось всё – граница,

Наверное, от слова «грань».
За этой гранью находилась

Уже другая сторона.

Из-за неё к нам докатилась

Европу рвущая война.
Проснулся я от дыма, взрывов,

И пулей вылетел во двор.
Крыльцо горело, что-то выло,


Кусты горели и забор.
Отец, с лицом от крови красным,

Бежал к заветному крыльцу…

А дом горел. И ясно было,

Что не успеть уже отцу.
А в доме – брат грудной, и мама,

Крича, металась, видя смерть.

Отец бежал сквозь дым и пламя,

Бежал, чтоб их спасти успеть.
Он дверь ногою вышиб сходу,

И с дверью вместе в дом влетел…

Потом я буду думать годы:

-Успел он или не успел?
Кругом земля тряслась от взрывов,

Осколки рядом «хлоп» да «хлоп».

И старшина с плечом пробитым

С трудом втащил меня в окоп.
К его плечу, дрожа от страха,

Я так приник, закрыв глаза,

Что с кровью воина смешалась

Мальчишки горькая слеза.
А после – теснота вокзалов,

Мельканье вёрст, мельканье дней…

Страна советская спасала

Богатство главное – детей.
Нас увозили эшелоны к востоку,
Вглубь большой страны.


От пуль горячих, бомб жестоких,

От страха, смерти, от войны.
И нам, седыми ставшим рано,

Не позабыть, не позабыть,

Россию, павших, ветеранов,

Нам давшим счастье, счастье - жить!!!



Мой друг – Володька
На штыках на солдатских Победа

Наконец – то пришла, до-жда-лись…

И любые, казалось нам, беды

Далеко навсегда унеслись.

Но судьба, видно, выпала злая:

Вдоволь хлеба не евшим «малькам»

Суждена была доля такая,

Что под силу не всем мужикам.

По погибшим не все отрыдали,

И пропавших не каждый нашёл.

По дорогам, войною разбитым,

В нашу жизнь страшный голод вошёл.

Был дружок у меня – Львов Володька,

Он в войну меня брюквой кормил:

Воровал на чужом огороде

И тайком мне в детдом приносил.

А теперь вместе с ним мы бродили

По полям и лесным полосам.

Там еду и себе находили

И таскали в детдом пацанам.

Мы из гнёзд яйца птиц забирали,

Дикий мёд воровали у пчёл,

Мы всегда вместе с ним «промышляли».

Но однажды один он пошёл.

Так никто до сих пор и не знвет,

Где гранату найти он сумел,

Что и как он с гранатою делал,

Но на воздух Володька взлетел.

Мы его хоронили всем классом.

На могиле – из жести звезда…

С той поры и до смертного часа

Боль осталась в душе навсегда.

Хоть прошло уже времени столько,

Но клянусь тебе, названный брат,

Той гранаты фашистской осколки

До сих пор в моё сердце летят.


Татуировка

(На стихотворение Е. Винокурова «Незабудки»)
Прочесть мне было суждено

Стихи из моря слов и точек,

Но в память врезалось одно,

А в нём – всего лишь восемь строчек.
О том, что в поле за рекой,

Среди кровавых незабудок

Лежал убитый – молодой

Солдат, в шинели, без обуток.
Лежал от дома вдалеке,

Недвижным взором в небо глядя,

Татуировка на руке

Синела нежным словом «Надя».
Убитый будто бы хотел,

Чтоб каждый, проходящий мимо,

На слово «Надя» посмотрел
И вспомнил о своей любимой.

Прошло немало дней и лет,

Но в памяти мне не изгладить

Кровавых незабудок цвет

И ту татуировку – «НАДЯ».


Мы дошли!
Когда победные салюты

Осветят небо над Москвой,

И головы свои седые

Опустим скорбно мы с тобой…

Когда, чеканя шаг, солдаты

По Красной площади пройдут,

И марш «Прощание славянки»

Оркестра звуки донесут…

А траки танков из брусчатки

Снопами высекут огонь,

И, сидя на броне, солдатик

Растянет тульскую гармонь…

Мы вспомним всех, кто в сорок первом

Под Брестом голову сложил,

Чтоб я и ты, ребенок каждый

До дня победного дожил.

Увидим дым, снарядов взрывы,

Услышим «мессершмитов» вой …

Отцов, что грудью заслонили,

Страну свою и нас с тобой.

Услышим как с киноэкрана

Мы комиссарские слова:

« Нам отступать нельзя ни шагу –

У нас за спинами – Москва!

Нас возвращая в сорок первый,

Покажет скорбный тот экран,

Как летчик Виктор Талалихин

Воздушный совершил таран.

Как под деревнею Чернушки

Матросов лег на вражий дзот,

На скопище фашистских танков

Гастелло бросил самолет.

Как сумрачным морозным утром

Метель в Петрищево мела,

Космодемьянскую босую,

Что гордо к виселице шла.

И как сквозь сон себя увидим

В огне пожарищ и в дыму,

С глазами, круглыми от страха,

Не понимавших, что к чему…

К концу войны мы повзрослели,

Кто выжил; те, кто не дожили,

Как и бойцы, что воевали,

Людскую память заслужили.

Я б рядом с бронзовым солдатом

В аллее скорбной тишины

Такой же памятник поставил

Всем детям – жертвам той войны.

Потом увидим сорок пятый:

Берлина штурм, рейхстаг в огне,

Над ним – Победы нашей знамя,

Автограф на его стене.

Его танкист иль пехотинец,

Писал от Родины вдали

Пропахшей порохом рукою

Всего два слова: « Мы дошли!!!»

А маршал Жуков непреклонный,

Как в завершенье всех атак,

С дрожащим Кейтелем подпишет

Капитуляции их акт.

Сегодня, в светлый День Победы,

Тех вспомним, кто дожить не смог…

И пусть от войн, навек проклятых,

Спасет нас всемогущий Бог!



Плач матерей…
Давно закончилась война,

Что наше детство опалила.

Отцов лишила нас она,

А матерей сынов лишила.
Всё дальше страшные года:

Ведь время как шальное скачет.

Но и сегодня, как тогда,

Всё так же горько мамы плачут.
Летят высоко журавли,

Курлыча, будто бы рыдая.

Так плачут матери Земли,

Сынов погибших вспоминая.
Плач по сынам, что полегли,

Летит сквозь годы и заставы.

Он рвётся криком из земли,

Как обелиски в Парке Славы!




Потуши – ка лампу…
Потуши-ка лампу: свет такой от вишни, Кажется, что вечной будет наша жизнь: Над окном раскрытым белым цветом виснут

Ветки молодые, озаряя высь.
Ты запой тихонько песню о станице, Свет такой, что песня светится сама. Вижу дом родимый, синий свет криницы, Вижу довоенный над рекой туман.

Будто все живые, и улыбка деда… И станичной церкви колокольный звон. Радостный и горький первый День Победы! Слышу смех счастливый и отцовский стон.

Нежно пахнут ветки, и далёко слышно… На рубашке – струи белой тишины… Потуши-ка лампу: свет такой от вишни, Кажется, не будет никогда войны!



День Победы
Весна Победою венчала,

Венчала всех – живых и мёртвых.

От горя, радости кричала,

Надежды возвращала с фронта.
Я видел боль в глазах суровых…

Ремни… Линялые пилотки…

Россия улыбалась снова!

И песнями гремели глотки!
Танкист, соляркою пропахший,

Вдруг подхватил меня подмышки,

И над толпой, «У-р-ра!!!» кричавшей,

Меня он поднял, как сынишку.
И я, детдомовец со стажем,

Мир получив, как дар, в наследство,

Не мог тогда заплакать даже,

Но понял вдруг: вернулось детство…


Мне сегодня не спится…
Мне сегодня не спится тёмной ночью глухой,

А засну – сразу снится мой посёлок родной,

Голубые криницы, что с хрустальной водой,

Обелиски в честь павших с ярко-красной звездой.
На исходе июня в сорок первом году,

Прикрепив на фуражки цвета крови звезду,

Уходили мужчины и мальчишки совсем,

Разделить злую долю, ту, что выпала всем.
Уходили на битву сыновья и отец,

Вместе с каской надевши свой терновый венец.

Уходили, прощаясь офицер и солдат,

Уходили с надеждой, что вернутся назад.
Но не всем довелось им возвратиться назад,

На просторах Европы в разных землях лежат.

Полегло за Победу, почитай, полсела…

Многих тех, кто вернулся, жизнь недолгой была.

И на сельском кладбище, будто скорбный парад,

Ровным строем повзводно обелиски стоят.

Остаётся всё меньше, кто прошёл этот ад

И назло всем смертям возвратился назад.
Мне обидно и стыдно, что хамьё всех мастей:

Из бездарных министров, депутатов-рвачей,

«Новых русских», чьи руки выше локтей в крови,

Призывают забыть то, что сделали Вы.
И никто почему-то им отпор не даёт,

Но я верю, что время этих тварей пройдёт.

И великий российский благодарный народ

Вспомнит Вас поимённо, гимн о каждом споёт.
Мне сегодня не спится тёмной ночью глухой,

А засну – сразу снится мой посёлок родной,

Голубые криницы с родниковой водой,

Обелиски в честь павших с ярко-красной звездой…



Ветераны
Медсанбаты, медсанбаты…

Серп луны, как скальпель острый.

Счастья сроки, жизни даты

Воскрешали Вы непросто…
Снова сердце бьётся птицей,

В девяносто – будто в тридцать.

Медсанбаты, медсанбаты

Вам веками будут сниться.
Ноют раны реже, тише,

Сад от неба синеватый…

Светит солнышко над крышей,

Как звезда над медсанбатом.
Светят празднично тюльпаны,

Тёплый дождик над Отчизной…

С Днём Победы! Ветераны!

С Днём бесценной Вашей жизни !



Ровесникам
Ровесники, и те, кто чуть постарше.

Нам всем сейчас уже за шестьдесят.

Для нас затихли бравурные марши,

И мы не те, что много лет назад.

А многие погодки не дожили,

Шестьдесят пятую не встретили весну…

Мы три войны кровавых пережили,

Объединённые историей в одну.

Отцы и братья старшие сражались

Сначала – с финнами, и с немцами – потом,

А после самураев добивали,

Сметая их и сталью и огнём.

Нам не пришлось за Родину сражаться,

Сердца свои бросать в пожар войны.

Но с детством рано нам пришлось расстаться:

Взрослеют быстро в горе пацаны.

С надеждой ожидая в сорок пятом

Отцов, сполна отвоевавших срок,

Не знали мы, что и в пятидесятом

Не все вернутся на родной порог.

Не знали мы, что нам ещё придётся

Несчастий полной мерою хлебнуть,

Что лиха много нам испить придётся,

Что трудным и тернистым будет путь.

Что от репрессий, беззаконья «троек»

И от застоя брежневских годов,

От горбачёвских псевдоперестроек

Докатимся до царственных орлов.

Сегодня многие плюют нам в душу,

Льют грязь на подвиг дедов и отцов.

И те о «ценностях» жужжат нам в уши,

Кто душу дьяволу продать готов.

Нас не сломили клевета и беды,

А подвиги отцов – нас вдохновляют…

С шестьдесят пятою весной Победы,

С великим праздником Вас поздравляю!


Память…
Под смертельный осколочный звон

На войне погибали родные…

И спешу я на бабушкин стон,

Я на слёзы спешу дорогие…
Те рубашки сынов молодых,

Что когда-то крестом вышивала,

Никогда после гибели их,

Никогда, никогда не стирала.
И, стыдясь, чтоб не видел никто -

Словно мог осудить её кто-то, -

Всё украдкой вдыхала святой

Горький запах родимого пота.
Проклинала ту вышивку-крест:

«Нужно б цветики алые вышить!

Маков цвет наших радостных мест –

Он помог бы вам, милые, выжить!»
Я рубашки к груди прижимал,

Будто слыша удары сердец,

Ведь в одной из них свадьбу справлял

Мой, на фронте погибший, отец.


КОЛЬКА

(Повесть)



Предисловие.
Дорогой читатель! Это повествование - не совсем автобиография. Его герой Колька, это собирательный образ многих моих ровесников и людей несколько постарше. То, о чём я повествую, я узнал из рассказов моей матери и ещё многих людей, переживших в детстве все тяготы войны. Есть здесь и факты из моей биографии, и их не так уж мало. Но я использовал, пусть не в большой мере, но всё-таки и право автора на вымысел.

Много лет я проработал в детском доме в должностях от воспитателя до директора. Мне довелось встречаться со многими бывшими воспитанниками детского дома, слышать повествования о их нелёгкой жизни. Так что материала у меня накопилось очень много, и я не теряю надежды, что когда-нибудь напишу об этом поколении не маленький рассказ, а большую книгу.

А для того, чтобы читателю легче было отличить прав­ду от вымысла, факты моей биографии от биографий других людей, я позволю себе кратко рассказать о своих истоках, о людях, родных и близких моему сер­дцу, а также о малой толике тех, с кем довелось мне жить рядом и работать.
Истоки (отец и мать)
Мой отец, Ларионов Иван Иванович - ровесник Ре­волюции, чем, как говорила мне мать, он страшно гор­дился, так как родился он 7 ноября (25 октября) 1917 года. Родился он на Ставрополье в овцеводческом райо­не, ныне именующемся Аппанасенковским, в селе Рагули. Его родители были крестьянами-середняками, но после революции обнищали, и дед занялся своеоб­разным промыслом: стал старьевщиком. С раннего утра до позднего вечера он ездил по окрестным хуто­рам и сёлам, собирая ветошь, лом медных изделий, кости животных и другую всячину. Не представляю, что он от этого имел, но семью содержал и даже умуд­рился учить в соседнем селе в школе сыновей (кроме отца был в семье старший сын - Степан). Двух же до­черей бабушка сызмальства приучала к ведению хо­зяйства и наука для них считалась излишней. В 16 и 17 лет они вышли замуж и ушли из семьи.

1

В 1934 году отец закончил 10 классов и поступил в сельхоз. учи­лище, но вскоре оставил его и начал работать на нефтебазе, директором которой он стал в 20 лет за год до моего рождения.



Те, кто знал моего отца, говорят, что уже в этом воз­расте он был личностью, причём, далеко не ординар­ной. Учился только на «ОТЛИЧНО», любое дело осваивал легко и быстро, и если уж дружил, то был в дружбе верен до фанатизма. А если ненавидел, то бес­компромиссно, жёстко и всей душой.

Но «на границе уже ходили хмуро тучи» и «в возду­хе пахло грозой». Мать говорила, что отец в юности всегда мечтал стать военным.

В конце 1938 года он какими-то путями добился направления на краткосроч­ные командирские курсы в Армавирское пехотное учи­лище, откуда и «загремел» на финскую, благополучно без единой царапины закончил эту кампанию и за ка­кие-то заслуги был направлен в пограничное училище, кажется, где-то на Украине. И через некоторое время скороспелый лейтенант уже обучал желторотых юнцов премудростям пограничной службы на западных ру­бежах Советского Союза.

В феврале 1941 года он при­вёз меня и беременную мать на погранзаставу недалеко от города Бреста. Наконец-то семья собралась в одном месте, и я, трёхлетний пацанёнок, стал жить у отца с матерью, а не у дедушки с бабушкой (родите­лей мамы), как жил до этого фактически с пелёнок. В конце апреля родился Сашка, мой братишка. Жизнь налаживалась, входила в нужное русло.

Но раннее утро 22 июня круто изменило нашу жизнь, навсегда оставив в ней неизгладимый след. Я всю жизнь физически ощущаю вой бомб, трескотню авто­матов и взрывы гранат и вижу ослепительное пламя большого костра, в котором горели мой дом и моё детство. Отец чудом успел выхватить из дома мать и Сашку, а я каким-то образом выбежал из дому чуть-чуть раньше. Отец поцеловал нас всех, посадил в не­весть откуда появившуюся машину, в кузове которой уже сидело много людей, и на- всегда исчез из нашей жизни. Как стало известно позже, и он, и вся застава полегли через сутки после начала войны. И не было отцу ещё и 24 лет отроду.
2
Чудом уцелели лишь двое из новобранцев, прослу­живших на заставе чуть больше месяца. Из их рас­сказа мать узнала, как разворачивались события после нашего отъезда, и она много раз повторяла мне эту печальную повесть.

Естественно, ни отца, ни произошедшие события я помнить не могу, всё это мне знакомо из рассказов рассказов матери. Но порою я вижу всё это так ясно, что кажет­ся, будто это осознано запечатлели глаза и разум ре­бёнка трёх с половиной лет.

Моя мать, Аносова Мария Ивановна, моложе отца на два года. Она была учительницей начальных классов, прожила большую жизнь, полную лишений и тре­вог, радостей и печалей и скончалась в возрасте 85 лет в 2004 году.

С двухмесячным Сашкой на руках и мною, цепляю­щимся за подол её платья, она после очередной бом­бёжки где-то на украинской земле не смогла отыскать меня в кромешном аду паники и хаоса и в полубес­сознательном состоянии была отправлена с Сашкой в тыл. Пройдя через многие мучения и мытарства, по­пали они в г. Ташкент, где Сашка, заболев дифтерией, умер. В августе 1942 года мать уму непостижимыми путями добралась до оккупированного немцами Став­рополья и стала жить в семье своих родителей, делая первые попытки найти меня. После того, как немцы были изгнаны со Ставропольской земли, она вышла замуж за фронтовика, родила ещё трёх детей, а в 1952 году похоронила своего второго мужа, оставшись одна с детьми 8-ми, 6-ти и 2-х лет.


О себе.

Я родился 11 января 1938 года в селе Отказном Во­ронцово-Александровского района Ставропольского края. В этом селе долгое время работал мельником мой дед, Аносов Иван Алексеевич, отец матери.

Мать до моего рождения год проработала учительницей, а отец директорствовал в селе Дивном, районном цент­ре Аппанасенковского района и жил в общежитии ка­кого-то учреждения. Вот почему мать приехала рожать к своим родителям. У них я и жил до февраля 1941 года. О дальнейших событиях в моей жизни подробно изложено в рассказе «Возвращение».

После описанных в рассказе событий я поступил в педучилище,

закончил его в 1957 году. Два года отра­ботал по направлению учеб-
3
ного заведения, затем воз­вратился в свой детский дом, где проработал без ма­лого 20 лет. Здесь встретил чудесную девушку, и че­рез 3 месяца после знакомства мы сыграли свадьбу и стали мужем и женой. Случилось это в 1962 году, и вот уже вместе мы живём почти 42 года.

Моя жена, в девичестве Архипова Раиса Михайловна, окончила тремя годами позже то же педучилище, затем, уже будучи замужем и имея сначала одного, а потом и двух сыновей, без единого академического отпуска окончила два института. Большую часть своей жизни работала и работает по сей день учителем-логопедом. Я уверен, что без моей жены я не состоялся бы как личность

После того, как расформировали детский дом, рабо­тал на разных руководящих хозяйственных, советс­ких и партийных должностях. А в 1992 году приехал в город Покачи, где 10 лет проработал директором, а ныне работаю инспектором городской службы занято­сти населения. Вместе с нами в городе живут трое сыновей с семьями, в которых по снохе и уже 4 вну­ков, кстати, скоро будет пятый.

О людях.
В жизни мне всегда везло на хороших людей. Мно­гих из них я помню и буду помнить до последнего моего дыхания. Без них я, наверное, просто не выжил бы. Примером тому может служить тот незнакомый муж­чина, который под градом пуль и осколков тащил меня в далёком 41-ом к спасительной опушке леса.

А как забыть большой коллектив работников детского дома на уральской земле, которые недоедали и недо­сыпали, чтобы создать осиротевшим детям хотя бы какой-то минимум условий для выживания в те грозо­вые военные годы.

Позже судьба связывала меня с замечательными людьми, параллельно с которыми длительное время шла моя жизнь. Прежде всегоэто директор Колтуновского детского дома Хвостов Иван Тимофеевич, ставший впоследствии третьим мужем моей матери и прожившей с нею более 30 последних лет своей жиз­ни. Он стал и для меня и трёх детей мамы от второго брака настоящим отцом, ничем не отличая нас от дво­их своих сыновей, оставшихся с ним после смерти его жены - их матери.

4

Всех шестерых он считал свои­ми детьми и помогал нам во всём.



Навсегда запомнился и Видутов Николай Иванович. Это был замечательный педагог, руководитель и со­вершенно изумительный по отношению к людям че­ловек. Он был заведующим РОНО, когда я был ещё воспитанником детского дома. Затем судьба свела нас в педучилище, где он работал директором в годы моей учёбы в этом училище. А потом он работал заведующим Ставропольским КрайОНО. Именно он назначил меня директором детского дома, несмотря на то, что все, в том числе инструктор крайкома партии, куриру­ющий образование, высказывали сомнение из-за мо­его возраста. Он сказал тогда запомнившуюся мне фразу: «Я не вижу препятствий для назначения Ла­рионова А. И. на должность директора. А тот недоста­ток, о котором вы все говорили (он имел в виду мой возраст), не требует никаких усилий со стороны того, кто счастливо им обладает: он проходит сам собой». А потом добавил: «Этого молодого человека я знаю больше десяти лет».

Переломную роль в моей жизни сыграл первый сек­ретарь Андроповского райкома партии Бирюков Бо­рис Дмитриевич. Это был жёсткий, требовательный ру­ководитель. Его боялись, но уважали. А меня он за­метил, когда я, будучи назначенным зам. директора ПТУ, пытался сломать установившиеся в училище по­рядки, навести дисциплину и среди учащихся, и сре­ди педагогических работников. И на одном из сове­щаний критиковал райком за позицию невмешатель­ства. Борис Дмитриевич только что был прислан к нам из другого района, но раньше его приезда докатилась молва о том, какой он «зверь». Он вызвал меня к себе в кабинет и в открытую задал вопрос: «А ты меня не боишься?» И хотя поджилки противно тряслись, я от­ветил: «Вроде бы ни рогов, ни копыту вас не видно. Я не ворую, не пьянствую, требую не для себя. Чего же бояться?» В его глазах промелькнуло какое-то удив­ление и даже ...замешательство. Видимо, к таким ответам он не привык.

Повисла пауза, показавшаяся мне вечностью. А он вдруг рассмеялся и сказал: «Срабо­таемся... Иди». Вскоре я уже работал заместителем председателя районного комитета народного контроля, потом инструктором райкома партии, секретарём самой крупной в районе партийной организации. Насколько это было возможно в те времена и позволительно для нашего положения на партийной иерархической лестнице, мы сдружились, и я достаточно хорошо узнал этого
5

человека. За его внешней суровостью скрывалась очень ранимая душа, любящая поэзию, юмор, шутку. Он уважал людей неординарных, не ноющих, умеющих за­щищать свои взгляды, и, самое главное, тех, кто ставил перед собой трудные задачи и решал их без лишнего шума и трескотни. А его переломная роль в моей судьбе заключалась в том, что я уже больше не вернулся к педагогической работе, которой отдал 25 лет своей жизни.

Мне пришлось пережить немало трудных времён, но больнее всего было в 1991 году, когда были ликвидированы парткомы и тысячи секретарей парткомов казались не у дел. Кое-где на них смотрели как на «врагов народа», под разными благовидными предлогами, но с плохо скрываемым злорадством отказываи в приёме на работу. Я был секретарём парткома колхоза в Андроповском районе Ставрополья. У председателя, в недавнем прошлом занимавшем моё место, должности для меня не нашлось. Но и здесь мнe повезло на хороших людей. Благодаря управляющему делами администрации Крицкому Александру Петровичу и Главе администрации Рогачёву Виктору Яковлевичу я был принят на работу в районную администрацию. Ходили разные слухи и о бывших партработниках и о тех, кто им помогает. Чтобы не подводить этих людей, я в 1992 году уехал на Север, хотя было мне уже почти 55 лет.

Нас «перетянули» на Север, приютили на время обу­стройства наши друзья Владимир Иванович и Полина Григорьевна Попушоя, за что мы им бесконечно бла­годарны. А бывшая Глава администрации города Покачи Татьяна Николаевна Успенская приняла на рабо­ту, помогла с жильём, дала возможность уйти на са­мостоятельную руководящую работу и всячески под­держивала, помогая освоить совсем новое для меня дело.

И таких людей на моём жизненном пути было нема­ло, обо всех не напишешь. Но я помню, не забуду и никогда не подведу этих людей.

А может, как я говорил в начале своего рассказа о тех, кто сыграл в моей жизни определённую роль, мне действительно просто повезло?




6
Возвращение.

Колька проснулся рано, очень рано: было всего пять часов, а подъём сегодня будет в семь, потому, что се­годня - воскресенье. В воскресенье не нужно идти в школу, в воскресенье воспитанники не работают в под­собном хозяйстве. Поэтому в воскресенье подъём в семь, а не в шесть, как в будние дни. За девять лет, которые Колька прожил в Воронцовском детском доме, он привык к такому режиму и даже не представлял, как можно жить по-другому. Вообще-то в детском доме он жил уже одиннадцать лет, но до этого два года он жил в другом, дошкольном детском доме. В Воронцовском детдоме он жил с семи лет, то есть с первого класса, а теперь он учился уже в девятом классе. Учиться в этом учебном году оставалось всего два месяца, а потом -лето, каникулы, поездка на Чёрное море. А там – купание, загорание, экскурсии. В том, что он поедет на море, Колька не сомневался: он был отличником, а от­личников возили на море ежегодно. Их возили всегда в одно место. Причерноморский посёлок назывался Архипо-Осиповка, и это название всегда напоминало Коль­ке скороговорку: «Архип - осип, а Осип - охрип».

В спальне было десять кроватей, и девять Колькиных одноклассников крепко спали предрассветным сном, посапывая, похрапывая, а иногда бормоча что-то во сне. А Колька никак не мог заснуть, сам не пони­мая почему, но испытывая при этом какое-то неясное, но приятное чувство.

Потом он ощутил удивительную лёгкость во всём теле, ласковое тепло; он перестал слышать ранние ут­ренние звуки, доносившиеся до его слуха от домов, где жили работники детского дома:

учителя, воспитате­ли, обслуживающий персонал, рабочие подсобного хозяйства. Он засыпал. И сразу же ему начал сниться сон. Как наяву он увидел большого плюшевого медве­дя и услышал ласковый голос. Почему-то он сразу ре­шил, что это голос мамы. Мама теребила его за щёки, а голос говорил: «Вставай, вставай, мой маленький Ленин. С днём рождения тебя! А это тебе подарок». Плюшевый Мишка уселся ему на грудь. Колька открыл глаза, увидел подарок и поднял глаза на маму. Но её лицо было каким-то размытым и нечётким, как отраже- ние в старом мутном зеркале, висевшим в предбаннике детдомовской бани.

Жили они на одной из западных пограничных застав недалеко от Брестской крепости в небольшом деревян­ном домике. Десять – две


7

надцать таких домиков стояли на заставе за высоким деревянным же забором. Поотдаль было два длинных дома - казармы, где жили сол­даты - пограничники. Позади казарм до забора была хо­рошо утоптанная площадка - плац с какими-то сооруже­ниями. Там маршировали, бегали, выполняли разные упражнения пограничники. А Колькин отец был старшим лейтенантом и учил этих ребят.

Вся семья - отец, мать, Колька и полугодовалый его брат Сашок собрались вместе и жили здесь на заставе всего четыре месяца, с февраля 1941 года, а до этого Колька жил в семье деда по материнской линии Ивана Алексеевича Мельникова. Мать и отец, а потом и ма­ленький Сашок «мотались» по местам службы и учёбы отца. Но наконец-то отец с семьёй «осел» на этой заста­ве, и Колька впервые жил в своей родной семье. А во­обще, Колька мало что помнил об этом коротком перио­де своей жизни. Но было, наверное; очень хорошо. По­том он чаще всего вспоминал плюшевого медведя, да ещё ощущение холодка где-то внутри, когда отец, бу­дучи почти двухметрового роста, подбрасывал его вы­соко-высоко и ловил у самой земли. Лицо отца он пред­ставлял очень смутно, почти не помнил. Закончилась эта жизнь быстро внезапно и жестоко 22 июня... Как и сегодня, Колька проснулся, а вернее был разбужен очень рано. Разбудили его грохот, взрывы и голос матери: «Вставай, вставай же!..» Потом они выбежали во двор, где всё горело, в том числе и их до­мик. Прибежал отец, лицо чёрное, гимнастёрка мокрая... Он что-то говорил, целовал всех и куда-то вёл… Кричала мать...

Потом их стали усаживать на невесть откуда появив­шиеся машины и подводы. Долго куда-то везли, а затем посадили в вагоны, и поезд помчал их в неизвестность, подальше от заставы и от отца, которого Колька больше никогда не увидит.

Эшелон разбомбили ночью, когда он стоял на каком-то полустанке, ожидая своей очереди двигаться даль­ше. Слетали с рельсов под откос одни вагоны, другие горели на рельсах. Паника, крики и стоны. Колька оч­нулся в высокой траве, болела спина и левая рука, лицо в ссадинах и крови, ноги в синяках, нестерпимо хотелось пить. Недалеко бегали, стояли и лежали какие-то люди, мамы и Сашки рядом не было. Хотелось закри­чать, но он только слабо хрипел, то ли с испуга, то ли от жажды.

«Вот, ещё один»,- услышал Колька чей-то голос, и его тут же поднял на руки какой-то мужчина в белом ха­лате. Он куда-то понёс


8

его и усадил на землю, где круж­ком сидело человек двадцать мальчишек и девчонок примерно Колькиного возраста.Всходило солнце, быстро набирая высоту и прогре­вая воз­дух и землю, не успевшие остыть за короткую летнюю ночь. И опять их усадили в подошедшие маши­ны и повезли дальше. За машинами тянулись длинные шлейфы пыли, которая набивалась в рот и глаза, не да­вала дышать. Впереди показался то ли лесок, то ли ро­щица. И тут послышался гул и рёв моторов, и три само­лёта с чёрными крестами коршунами понеслись к зем­ле. От них отделялись бомбы и с воем, увеличиваясь в размерах, падали на раскалённую зноем землю, взды­мая вверх чёрные фонтаны взрывов. Машины останови­лись. Люди спрыгивали на землю, стаскивали детей и бежали с ними к спасительной опушке. Кольку схватил какой-то человек в белом костюме и белых парусиновых туфлях, которые Колька потом вспоминал довольно ча­сто, потому что запомнил их очень хорошо. Дело в том, что этот толстенький низенького роста человек в левой руке держал огромный кожаный жёлтого цвета чемодан, а правой рукой пытался удержать Кольку, но получа­лось это плохо, и Колька оказался вскоре зажатым под­мышкой, причём таким образом, что голова его свешивалась вниз, а попка поднималась вверх. Вот и видел он только чемодан и туфли своего спасителя. Совсем рядом что-то защёлкало по пыли, поднимая её малень­кими серыми фонтанчиками. Это немецкие ассы щедро поливали бегущих людей из пулемётов… Видя, что с Колькой и чемоданом ему далеко не убежать, человечек бросил чемодан, подхватил Кольку двумя руками, придав на­конец ему нормальное положение, и уже гораздо быст­рее засеменил к лесу. Люди бежали, падали, поднима­лись и бежали, бежали... Некоторые падали и больше не вставали. Наконец-то Колька оказался около леса. Самолёты, между тем, улетели. Недалеко от Кольки лежал на спине парнишка лет пятнадцати - шестнадца­ти. Из уголочка его рта медленной струйкой текла кровь, а широко раскрытые большие зелёные глаза с удивле­нием смотрели в голубое безоблачное небо.

Так Колька впервые увидел смерть близко-близко, хотя ещё и не осознавал её суть.

Ночью всех уцелевших вновь посадили на машины, до­везли до какой-то станции и опять посадили в вагоны. Здесь всех потерявшихся детей собрали в один вагон, чем-то кормили и

9

записали их в толстую тетрадь. Коль­ка, растерянный и испуганный, смог рассказать, как зо­вут его, что ему недавно было уже пять лет, что отца зовут Володя, маму - Таня, а маленького брата зовут Саша. Сказал, что папа остался тушить пожар, а мама и Сашок потерялись, когда горел поезд. На вопрос о его фамилии он ответил, что его фамилия Мельников. Эта фамилия была ему привычнее, потому что у дедуш­ки все его называли Колькой Мельниковым. Так записа­ли в тетрадь, и был он Колькой Мельниковым уже один­надцать лет. Но уже очень скоро Колька узнает, что он вовсе не Мельников. А пока... Пока Колька Мельников, крепкий, рослый парнишка, именинник, лежал в своей постели и вспоминал всё, о чём напомнил ему сон.



Команда «Подъём!» прозвучала неожиданно, хотя Колька уже окончательно проснулся. У дверей спальни стоял физрук Олег Петрович Ежов, он-то и дал эту коман­ду. Вместе со всеми Колька выскочил во двор, где уже стояло несколько человек, ожидая начала утренней зарядки.

В детском доме Кольке и ещё ста пятидесяти таким же, как и он сиротам, жилось в общем-то неплохо. Даже в голодном 1947 году их неплохо одевали, вполне сносно кормили, по крайней мере, хлеба всегда было вдоволь - выручало подсобное хозяйство, больше похожее на средний по площади пашни колхоз. Воспитанники даже тайком выносили из столовой «лишний» хлеб для своих «домашних» друзей, так называли детей сотрудников детского дома, которые учились вместе с ними, и кото­рые зачастую были полуголодными. Воспитатели были очень заботливыми и внимательными, они жалели вос­питанников не меньше, чем собственных детей.

В дни рождения каждого воспитанника поздравляли в столовой во время завтрака, дарили незамысловатые подарки. А в последний день месяца был «именинный ужин», на котором поздравляли всех, кто родился в про­шедшем месяце. Всегда на этом ужине был традицион­ный пирог, который разрезали на кусочки по числу име­нинников. Традиционно для именинника готовился не­большой концерт под руководством художественного руководителя, артиста и музыканта от Бога, Петра Петровича Новака. Пётр Петрович, которо­го все называли «наш ПП», был до войны артистом ка­кого-то ленинградского театра, кроме того, он играл на всех музыкальных инструментах, в том числе, и на всех инструментах старенького духового оркестра, пода-

10

рен­ного детскому дому пожарной частью. Пётр Петрович в самые последние дни перед блокадой города сумел выбраться из него, обосновался сначала в Подмоско­вье, а затем на счастье воспитанников Воронцовского детского дома какими-то ветрами занесло его на Став­рополье. Семьи у него не было. И об этом ходили вся­кие легенды, от версии, что его молодая жена сбежала с каким-то военным, до слухов о неразделённой любви к знаменитой балерине, из-за чего семью он вовсе не заводил. Но семьи у него не было, и он фактически ни­когда не покидал территории детского дома. Даже жил он в небольшой комнатке при клубе. Запомнились и проводы семиклассников в техникумы, ремесленные училища (РУ) и фабрично-заводские училища (ФЗУ). Раньше в детском доме была школа - семилетка. Семи­классников после окончания школы провожали совсем по-домашнему: хорошо одевали, выдавали всё постель­ное бельё, продукты и деньги на дорогу. Их принимали в период каникул и даже ждали их приезда, так как они удовольствием работали в подсобном хозяйстве и, как правило, благотворно влияли на воспитанников. В прошлом году при детском доме открылась десятилетка, и были теперь восьмой и девятый классы. В девя­том классе и учился Колька. А в следующем году он и ещё семнадцать воспитанников должны были стать пер­выми выпускниками средней школы. Казалось, что всё было так, как дома. И всё же каж­дый воспитанник ощущал отсутствие своей семьи, и с возрастом это чувство становилось острее. В первые два-три года после войны довольно часто отыскивались родители и забирали ребят домой. Таким безмерно завидовали, и каждый в душе надеялся, что следующим будет обязательно он, что в следующий раз найдутся непременно его родители. Но такие собы­тия случались с каждым годом всё реже и реже, а за последние три года их не было вовсе. Постепенно ос­тавшиеся привыкли к мысли, что они остались одни на этом свете, привыкли быть ничьими детьми...



В детском доме Колька был самым высоким и са­мым сильным, и у всех ребят, даже у тех, что были по­старше его, он пользовался авторитетом. И авторитет этот, если быть до конца честным, он не всегда поддерживал только моральными и, как бы он в дальнейшем сказал сам, чисто педагогическими методами. Хотя, и это тоже честно, физическими методами он не злоупот­реблял.

11

А вот чего он не прощал никому, так это обид, нанесённых женскому полу, будь то девочке или женщине. В таких случаях он долго не думал, как наказать обидчика, и не особо размышлял в выборе методов этого наказания. Может быть, это он перенял у своего очень им уважаемого учителя физкультуры, а может... Олег Петрович, бывший колхозный тракторист, по­терявший на войне в возрасте двадцати трёх лет левую руку, был прирождённым воспитателем, педагогом с большой буквы. Демобилизовавшись, он стоял перед выбором, чем ему заняться, так как трактористом рабо­тать не смог, хотя и пытался это сделать.



Он случайно встретился со своим бывшим учителем физкультуры, работавшим уже заведующим РОНО, и тот, помня его спортивные успехи во время учёбы в школе, предло­жил ему пойти физруком в детский дом. Сегодня это показалось бы смешным, но в те годы учителей катастрофически не хватало, а уж о мужчинах-учителях и го­ворить было нечего. Отсутствие руки у физрука как-то не смущало. И дай Бог, что всё случилось именно так. Олег Петро­вич, этот не педагог, однорукий физрук-диленант, при­вил любовь к своему предмету многим своим воспитан­никам, вырастил немало разрядников в разных видах спорта. Из восемнадцати первых выпускников десятого детдомовского класса пятеро поступили на отделения физической культуры в ВУЗы и стали его коллегами, а три выпускника стали профессиональными спортсмена­ми. Правда, в то время считалось, что в СССР спорт­сменов-профессионалов нет, а все спортсмены являют­ся любителями. Так вот, Олег Николаевич, многое прощавший своим подопечным, терпеть не мог, когда обижали женщин. Для таких нарушителей он придумал наказание, которое зак­лючалось в следующем: все нарушители делились на две команды, одна из которых вслед за ним шла строем в дальний угол двора, где были свалены глыбы бутового камня, зачем-то привезён-ные из карьера с горы Змейка. Поговаривали, что их привезли «по заказу ОП». Вторая команда шла в противоположный конец детдомовского двора. Члены первой команды брали глыбы и тащили их туда, где стояла вторая

12

команда нарушителей, сбрасы­вали камни на землю и бегом возвращались назад за следующей ношей. Когда они несли её второй раз, ко­манда номер два взваливала на плечи камни, принесён­ные ранее командой номер один, и несли их на прежнее место. И так в течение часа. «Экзекуция» проводилась один раз в неделю, в субботу перед мытьём в бане и собирала толпу зевак, гогочущих, свистящих и дающих сове­ты, как лучше работать.



...Много позже, когда Колька был студентом пед­вуза, он понял, насколько это было непедагогично, но не мог сказать, что это было недейственно. Действо­вало это очень эффективно. Многие, попавшие в «ко­манды», просили заменить им это наказание на одну из самых неприятных, но полезных для всего детско­го дома работ - мытьё надворных туалетов.

Колька в душе одобрял подобное наказание для этой категории провинившихся. Но такое отношение к женскому полу имело для Кольки одно исключение. Этим исключением была его одноклассница с первого класса Орешина Лариса. Ларка, по мнению всех, в том числе и Кольки, была самой красивой девчонкой в детском доме. Но Колька люто ненавидел её за то, что, сколько он её помнил, она была ябедой и до­носчицей. Сам он её никогда не обижал, тем более, никогда не бил. Но он сквозь пальцы смотрел на тех, кто это делал. А без его защиты ей частенько доста­валось от тех, кого она «закладывала», И вот, надо же...

Закончились занятия, начались каникулы. Уже объявили список тех, кто поедет на море. Колька, как он и думал, в этом списке значился. Выезд намечал­ся на двадцать пятого июня. Это был последний «дет­домовский» выезд Кольки на море. Дальше был де­сятый класс, а по его окончании будет уже не до от­дыха: нужно будет готовиться к поступлению в ВУЗ или техникум.

До отъезда оставалось три дня. Сборы шли вов­сю. Из Колькиного класса в списке было семь чело­век. Но сегодня провинился его лучший друг Володька, и Анна Ивановна, их любимая воспитатель-

ница, пригрозила, что о проступке Володьки она поставит в извест-

ность директора. А это было для него почти равносильно концу всяческих надежд попасть на море. И вот, когда группа вышла из учебной комнаты, где перед обедом проводилось какое-то мероприятие,


13

Колька с другом задержались, чтобы «покаяться» и попросить Анну Ивановну наказать Володьку без уча­стия в этом деле директора. Разговор несколько за­тянулся. А группа построилась на тротуаре и ждала Кольку - старосту группы, чтобы идти на обед. По установившемуся в детском доме порядку группу без старосты в столовую не впускали. Поэтому вскоре с улицы стали доноситься крики: «Мельников, давай вали сюда. Кушать хочется!» И опять: «Мельников, Колька...» Колька, вышел, подошёл к группе и вдруг увидел, что женщина, которую с утра он видел ос­матривающей вместе с директором детского дома спальный и учебный корпуса, обхватила руками одно из деревцев, росших возле тротуара, ведущего к сто­ловой, и медленно сползает вниз. Директор и подбе­жавшие воспитанницы подняли её и, поддерживая под руки, повели обратно к конторе, где находилась бух­галтерия и кабинет директора. Не успев сообразить, что произошло, Колька повёл свою группу в столо­вую, дал команду сесть и сам приступил к обеду. Но поесть он не успел. В столовую влетела Ларка Оре­шина и с порога известила: «Колька, а тебя директор вызывает!» И добавила ехидно и нараспев: «Сроч­но!»

Когда Колька вошёл в кабинет директора, он уви­дел сидящую на диване и плачущую женщину, кото­рую он принял за одну из многочисленных проверяю­щих и удивился тому, что её «принесло» в воскресе­нье. По поводу её слёз он почему-то сразу решил, что у неё что-то стащили: может быть, часы, кошелёк. И сразу мелькнула грозная мысль: «Узнаю кто, убью!» Такого в детском доме давненько не было, пожалуй, с тех пор, как отправили в трудо­вую колонию за воровство и другие проступки Тюрина Бориса и Петина Сергея. А было это года два-три на­зад. Но директор как-то очень буднично, как показа­лось Кольке, сказал: «Николай (он всегда называл стар­шеклассников полным именем), это - твоя мама»... «Мама, так мама», - мелькнуло в голове у Кольки, не успевшего вникнуть в смысл сказанного директором. А женщина, которую назвали его мамой, поднялась, на ватных ногах маленькими шажками подошла к Кольке, обняла его и, плача и что-то причитая, целова­ла его голову, щёки, губы, глаза...

А потом они долго сидели на диване в кабинете директора, оставившего их одних, и мать долго, то сме­ясь, то плача, всё говорила и говорила. Она сказала, что, увидев Кольку рядом, сразу поняла, что это он.

14
Потому что перед ней стоял парень, как две капли воды похожий

на её мужа, Богатырева Ивана Иванови­ча, погибшего в первый день войны - двадцать второ­го июня 1941 года, ровно одиннадцать лет назад двад­цати пяти годов от роду. Из этого долгого разговора Колька узнал, что потеряв его во время бомбежки, мать с Сашкой попали в другой эшелон, который увёз их в далекий город Ташкент. Там Сашка заболел дизенте­рией, и врачи не смогли его спасти. А она всё пыта­лась найти Кольку, рассылая письма-запросы везде, куда было можно. Она писала и писала до 1950 года. И отовсюду приходили стандартные ответы о том, что Богатырёв Николай Иванович в списках не значится. Ответы были правдивыми, так как в списках значился Мельников, который только сейчас узнал свою подлин­ную фамилию. Много лет спустя, Колька, будучи ди­ректором Воронцовского детского дома Николаем Ива­новичем, нашёл в архиве два таких запроса со стан­дартными ответами. Мать получила их в 1946 и 1949 годах, живя и работая на хуторе, всего в 35 километ­рах от детского дома, куда она возвратилась к своим родителям в 1944 году.

Здесь её нашла «похоронка» на мужа, Колькиного отца. В том же году она вышла замуж. Её второй муж был участником финской войны, где был ранен, контужен и засыпан мёрзлой землёй разорвавшимся рядом сна­рядом. Нашли его через сутки, Он простудил лёгкие, получил инвалидность и в войне с немцами не участво­вал. Второй муж умер в прошлом году, прожив с мате­рью семь лет и оставив ей трех детей. И теперь у Коль­ки было два брата и сестра шести, четырёх и двух лет.

«Торопился мужик,» - совсем по-взрослому подумал Колька о незнакомом ему отчиме, но в душе обрадо­вался, что у них будет большая семья , и он будет не единственным ребёнком у матери. О том, что им пред­стоит испытать, он ещё не думал и даже не догады­вался. В хуторе, где жила и работала учительницей на­чальных классов его мать, школу закрыли. Мать обра­тилась в РОНО - районный отдел народного образова­ния, и её направили воспитательницей в Воронцовский детский дом. И завтра директор даст ей грузовую машину, и мама привезёт сюда дедушку, бабушку и троих детей. И будет в их семье вместе с Колькой семь человек.



Колька слушал мать, и не мог он сразу всё осоз­нать, понять и представить, как всё теперь будет. Нео­жиданно в его памяти всплыла
16
последняя строфа сти­хотворения, написанного им в прошлом году к пятиле­тию Победы:
И я, детдомовец со стажем,

Мир получив, как дар в наследство,

Не мог тогда заплакать даже,

Но понял вдруг: вернулось детство!
И вновь по-взрослому он подумал: «Детство, по­жалуй, ушло и уже никогда не вернётся. Но верну­лось то, о чём я долгие-долгие детские годы мечтал, на что надеялся: вернулась семья, я вновь её обрёл. И пусть в этой семье пока нет ни одного Богатырёва, скоро Богатырёвым стану я, а потом... Потом - моя жена, дети, внуки, правнуки... Нас, Богатырёвых, бу­дет обязательно много».
Эпилог
Прошло много лет... В один из осенних дней в се­мье Богатыревых состоялось семейное торжество. Дети и внуки пришли поздравить своих родителей с 40-летием их совместной жизни. Когда все приготов­ления были закончены, и за стол сели юбиляры, трое их сыновей, три снохи и трое внуков, глава семьи Ни­колай Иванович (Колька) встал, поднял бокал шампан­ского и сказал: «Мы собрались, чтобы отметить соро­калетний юбилей начала нашей семьи. Сорок лет на­зад в этот день ваши мать и отец стали мужем и же­ной, стали семьёй. Нас было двое. Теперь нас один­надцать, и, даст Бог, будет ещё больше. Сыновья, берегите каждый свою семью. И давайте вместе бе­речь нашу общую семью, семью Богатыревых. Доро­же семьи у человека нет ничего. Поверьте...»


17


Смотрите также:
Конкурс к 65-ой годовщине Победы. Со слезами на глазах…
425.77kb.
1 стр.
Положение об окружном конкурсе творческих работ, посвященных 66-ой годовщине Победы в Великой Отечественной войне
22.65kb.
1 стр.
Конкурс проводится в 3 этапа
134.14kb.
1 стр.
9 мая 2011год. Торжественный митинг, посвящённый 66 годовщине Победы в Великой Отечественной войне
53.33kb.
1 стр.
План проведения в Санкт-Петербурге в 2011 году мероприятий, посвященных 66-й годовщине Победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941-1945 годов
197.24kb.
1 стр.
Конкурс (2011-2015 г г.) Общероссийская общественная организация ветеранов войны и военной службы
174.54kb.
1 стр.
План проведения в муниципальном общеобразовательном учреждении «Гимназия №9» мероприятий, посвященных 65-годовщине Победы в Великой Отечественной войне
47.24kb.
1 стр.
Конкурс сочинений «Моя семья в истории страны», Литературные композиции: «Праздник с сединою на висках»
24.35kb.
1 стр.
Великой Отечественной войны
23.64kb.
1 стр.
Краевой конкурс сочинений и творческих работ среди учащейся и студенческой молодёжи «Поклонимся великим тем годам» сочинение. «Моя семья частичка победы»
60.69kb.
1 стр.
Положение о зональной фотовыставке
58.55kb.
1 стр.
"День Победы"; изображения памятников, возведенных в честь Победы
68.22kb.
1 стр.