Главная страница 1 ... страница 6страница 7страница 8страница 9страница 10

руки', FuЯ 'нога (ступня)', Finger 'палец на руке', Zehe 'палец на ноге',

исп. escarlata 'ярко-красный' (о цвете), escaсo 'скамья со спинкой', zafra

'сбор урожая сахарного тростника'; тур. bamsin 'вторая половина зимы',

havali 'имеющий много воздуха'; перс. калаг?е 'шелковый платок с черным

узором по золотому фону', чарог? 'грубая кожаная обувь на толстых подошвах'

и т. д. Там, где английский язык, замечает Отто Есперсен, различает clock

'(стенные, настольные, башенные) часы' и watch 'ручные часы', а французский

— horloge '(башенные) часы'; pendule '(висячие, настольные) часы' и montre

'(карманные) часы,' немецкий имеет одно слово Uhr 'часы'. Он компенсирует

это положение с помощью сложных слов, которые дают возможность выразить

гораздо больше оттенков [24, 51]. Как замечает О. Есперсен, предметы,

представленные словами, группируются самым различным образом соответственно

капризам данного языка [24, 50], и членение окружающего мира в разных

языках оказывается выраженным различно. Так, например, в мансийском языке

нет специальных слов для выражения таких понятий, как 'птица', 'зверь' и

'насекомое'. Все они выражаются одним словом уй 'нечто живое, живность',

например, сали-уй 'волк', мань-уй 'мошкара', уй-рись 'птичка' (рись

уменьшительный суффикс); в ненецком языке нет специального слова,

соответствующего русскому слову погода. Нашему понятию 'погода'

соответствует 'состояние неба', например, сарё нум 'дождливая погода'

(букв.: 'дождливое небо'); в немецком языке нет специального

прилагательного, обозначающего голубой цвет, нем. blau означает 'голубой' и

'синий'; в марийском языке такие по<71>нятия как 'день' и 'солнце'

обозначаются одним словом, что указывает на то, что понятия 'день' в

марийском языке в древности вообще не существовало; в эрзя-мордовском языке

нег глагола, соответствующего по значению русскому глаголу 'развиваться'.

Для его передачи обычно употребляется глагол касомс 'расти' и т. д.

Причины разного членения могут быть различными. Иногда они зависят от

образа жизни и занятий людей. По этой причине различные необычные слова

могут рассматриваться как слова, относящиеся к профессиональной лексике. В

некоторых случаях отсутствие слова может быть связано с отсутствием у

данного народа соответствующего понятия. Могут быть и такие случаи, когда

понятия различаются в мышлении людей, но не имеют различения в языке.

Трудно представить, что немцы не различают таких оттенков цветов, как

голубой и синий, или марийцы не осознают разницы между днем и солнцем. Тем

не менее в языках нет специальных слов для различения этих понятий.

Совокупное действие различных типов ассоциативных связей приводит к

созданию в различных языках синонимов, ср. русск. приказать, велеть,

распорядиться; путь, дорога; страшный, ужасный, жуткий; обширный,

просторный; смелый, храбрый, отважный; очи, глаза; чело, лоб; пурга, метель

и т. д.

Основная причина образования синонимов состоит в том, что в одном и



том же предмете или явлении человеческое мышление раскрывает новые стороны

и признаки, в результате чего данный предмет или явление может быть названо

вторично на основе новой ассоциации со сходным признаком другого предмета

или явления, уже имеющего в данном языке наименование. Русские

прилагательные 'большой' и 'рослый' имеют разные источники, несмотря на

очень большую смысловую близость. 'Большой' первоначально было

ассоциировано с понятием 'сильный', ср. др.-инд. bala 'сила', поскольку

большие размеры тела часто связаны с наличием силы, тогда как 'рослый'

связано с глаголом 'расти', первоначальным значением которого выражено было

'подниматься вверх', ср. лат. orior 'поднимаюсь', др.-инд. ?noti

'подниматься' [75, 494].

Образование таких синонимов, как путь и дорога, первоначально также

было связано с совершенно разными ассоциациями. Слово путь имеет

многочисленные параллели в других индоевропейских языках, ср. др.-инд.

panthas, 'тропа, дорога'; авест. pantб, др.-перс. pa?i; осет. fandag,

fдndдg; др.-прусск. pintis 'дорога', лат. pons, pontis 'мост', др.-греч.

pТntoj 'морской путь, море'. Устанавливается также связь этого слова с гот.

finюan, др.-в.-нем. fandann совр. нем. finden 'находить' [75, 469].

Первоначальная идея — 'осуществление прохода путем ориентации в

труднопроходимой местности', чем и объясняется связь этого слова с немецким

глаголом finden 'находить'.<72>

Слово дорога, имеющее параллели в других славянских языках,

связывается с глаголом дергать, и.-е. корень *dorgh [75, 363—364].

Первоначальная идея — 'проход, продранный в непроходимой чаще леса', ср.

русск. выражение 'продираться через лес' [75, 363—364].

Немецкие синонимы Armut, Not и Elend выражают понятие нужды или

нищеты. В основе их также лежали разные ассоциации. Armut образовано от

прилагательного arm 'бедный', которое может быть связано с и.-е. *orbh(mo)-

'осиротелый', ср. лит. orbus 'похищенный', греч. orph(an)уs 'осиротелый'.

Первоначальное значение 'покинутый' [71, 30—31]. Not восходит к корню nгm:

*nqm:пи? 'измучить до истощения' [71, 514]. И наконец, Elend связано с др.-

в.-нем. eli-lenti 'находящийся в изгнании в чужой стране', ср. лат. alius,

гот. aljis 'другой' и совр. нем. Land 'страна' [71, 163].

Абсолютных синонимов типа русск. велярный ~ задненёбный; лингвистика ~

языкознание, т. е. таких, которые без всякого различия могут употребляться

один вместо другого (в любых контекстах и без ощутимой причины предпочтения

одного другому) в языках очень мало. Чаще всего члены синонимического ряда

имеют разную дистрибуцию, они имеют различия в оттенках значения, иногда

очень тонкие. Так, например, возможность сочетаемости русского

прилагательного большой с другими словами довольно велика, тогда как эпитет

рослый применяется только по отношению к человеку. Русск. страх довольно

близко по значению к слову боязнь, однако мы не можем в предложении Боязнь

совершить ошибку употребить слово страх вместо слова боязнь. Еще более

ограниченной сферой дистрибуции обладает слово ужас, выражающее более

высокую степень проявления этого чувства.

В немецком языке для обозначения материальных затруднений можно

употребить слова Not, Armut и Elend, причем Not обозначает низшую, а Elend

— высшую степень этого состояния.

В синонимические отношения часто вступают слова, заимствованные из

других языков, ср. русск. метель ~ пурга; контроль ~ проверка; атеизм ~

безбожие; аэронавтика ~ воздухоплавание; милитаризм ~ военщина и т. д.

Возможность образования различных ассоциаций приводит к тому, что в

разных языках мира число синонимов не одинаково. Так, например, в русском

языке существуют синонимы путь и дорога, ключ и родник, тогда как в других

языках такого синонимического ряда может не быть. Поэтому русские синонимы

путь и дорога могут быть переведены на татарский язык одним словом юл,

которое в разных контекстах может соответствовать русским словам путь или

дорога. Русские синонимы ключ, родник и источник обычно переводятся на

немецкий язык словом die Quelle.

Ассоциации играют огромную роль в образовании различных переносных

значений, когда на основании известных элементов<73> сходства название

одного предмета или явления может быть применено к названию другого

предмета или явления, ср., например, нем. Wagen первоначально 'телега',

'экипаж' использовано для наименования автомобиля и железнодорожного

вагона. Ср. также русск. рукав 'часть одежды' и рукав — 'разветвление

реки', фр. punaise 'клоп' и 'канцелярская кнопка', осет. домбай 'зубр, лев'

и домбай 'силач', англ. clear 'очищать' и clear 'устранять препятствие',

финск. selvд 'ясный' и selvд 'трезвый', тат. кгз 'глаз' и кгз 'ушко

иголки'; коми-зыр. вой 'ночь' и вой 'север' и т. д.

Возможность разных ассоциаций приводит к тому, что переносные значения

в разных языках могут быть неодинаковыми. Так, например, в русском языке в

отличие от татарского название глаза не перенесено на название ушка иголки,

в немецком языке слово Nacht 'ночь' не переносится на название севера, как

это имеет место в коми-зырянском, английский глагол stand 'стоять', не

может быть употреблен в значении русского 'замерзнуть', например, река

стала, русское слово луна не может иметь переносного значения 'пятна на

шкуре или родинки', как это имеет место в испанском языке.

Одной из главных причин образования полисемии слов является

метафоризация. При сохранении внешней звуковой формы слово становится

полисемантичным. Ср., например, нос название части человеческого тела и

передней части судна, а также мыса в географических названиях.

Акад. В. В. Виноградов рассматривает полисемию как своеобразное

разрешение противоречия между ограниченными ресурсами языка и беспредельной

конкретностью опыта. Язык оказывается вынужденным разносить бесчисленное

множество значений по тем или другим рубрикам основных понятий [9, 15].

Метафоризация уберегает язык от непомерного разрастания словарного

состава, способствуя в этом отношении общей тенденции к экономии языковых

средств.


Надо полагать, что способность образования переносных значений имеет

самостоятельное проявление, которое по своим результатам совпадает с

действием тенденции к экономии.

Возможность объединения различных значений в рамках одного звукового

комплекса создает обусловленность значений слов контекстом. Только в

связной речи мы можем узнать, имеется ли в виду при слове завернуть —

'покрыть со всех сторон, упаковать (например, книгу в бумагу)', или,

'вертя, закрыть, завинтить (например, кран)', или 'загнуть, отогнуть,

подвернуть в сторону (например, рукав)', или, 'двигаясь, направиться куда-

нибудь в сторону (например, за угол)', или же 'зайти мимоходом (например, в

приятелю)'.

Из контекста вполне ясно, например, идет ли дело о фотографической

карточке: Я сразу узнала его по старой карточке, или<74> о визитной

карточке: Он успел набросать На карточке только несколько слов приглашения

на товарищеский ужин, или о карточке для картотеки: Занесите эту книгу на

карточку и т. п. [5, 28-29].

Часто говорят о том, что значение слова определяется контекстом.

Следует различать контекст ситуативный, когда название предмета, о котором

идет речь, уточняется ситуацией, и контекст фразовый. Фразовый контекст сам

по себе не создает никаких значений. В результате переноса значения

образуется новое понятие, имеющее собственную сферу связей,

обнаруживающихся в языке. Эта специфическая сфера связей и создает

впечатление, будто бы фразовый контекст придает слову новое значение.

Различные ассоциативные процессы в языках происходят постоянно и

приводят к образованию новых слов, появление которых часто не

обусловливается какой-либо надобностью. В древнегреческом языке

существовали слова Ыdor 'вода', o?koj 'дом', Ыlh 'лес', †ppoj 'лошадь' и

Уroj 'гора'. Казалось бы, в каком-либо новом наименовании этих необычайно

устойчивых понятий не было абсолютно никакой необходимости. Тем не менее в

истории греческого языка произошла смена этих названий и теперь они звучат

уже по-иному: nerТ 'вода', sp…ti 'дом', dЈsoj 'лес', Ґlogo 'лошадь' и bounТ

'гора'. Следы прежних наименований сохраняются только в сложных словах,

например, Шdoиpikaj 'водянка', o„konom…a 'бережливость', Шlotom…a 'рубка

леса' и т. д.

Подобные ассоциативные процессы имеют место и при создании

грамматического строя языка, хотя возможности ассоциативных связей в этой

области более ограничены. Так, например, в финно-угорских языках

наблюдается формальное совпадение суффиксов многократного действия с

различными суффиксами собирательной множественности. Это означает, что при

создании глагольных суффиксов многократного действия множественность

отдельных актов действия была ассоциирована со множественностью предметов.

Для осуществления функций утраченных падежей чаще всего используются

предлоги, ср. фр. de (например, l'industrie de I'URSS 'промышленность

СССР'), англ. of, норв. af, голл. van и т. д., основным первоначальным

значением которых было удаление от чего-либо. Понятие удаления в данном

случае было ассоциировано с понятием принадлежности. 'Принадлежащий кому-

либо' значит 'исходящий от кого-либо'. Совершенно по-иному обстояло дело в

тех иранских языках, где отношение принадлежности выражается так называемой

изафетной конструкцией, ср. таджикск. барода-р-и китоб 'книга брата'.

Связующая частица и (изафет) по своему происхождению является относительным

местоимением (ср. др.-перс. уа 'который'). Следовательно, изафетная

конструкция бародари китоб 'книга брата' построена по схеме книга, которая

брата. Анафора, т. е. указание на предшествую<75>щий предмет, была

использована как Средство для выражения отношения принадлежности.

Проекция действия в план будущего в ряде тюркских языков может

выражаться суффиксом -r, ср. тат. килдр 'он придет'. По мнению некоторых

исследователей, этот суффикс материально совпадает с суффиксом древнего

направительного падежа -ger, -garu, -gerы[2]. Совершенно очевидно, что в

данном случае проекция действия в план будущего была ассоциирована с

движением по направлению к какому-нибудь предмету.

Для создания формы будущего времени в новогреческом языке был

использован глагол ??lw 'желать, хотеть', формы которого со временем

приняли вид обобщенной частицы ?¦, ср. ?¦ grЈfw 'буду писать'. Это

произошло потому, что осуществление всякого желания представляет проекцию в

план ближайшего или более отдаленного будущего.

Континуум потенциально возможных связей и отношений между предлогами и

явлениями окружающего мира с присущими этим отношениям специфическими

особенностями и отношениями в разных языках мира оформляется по-разному.

Грамматические категории не являются одинаковыми для всех языков, в одних

языках их больше, в других меньше. Для того чтобы обосновать этот тезис,

попытаемся охарактеризовать такое явление, как глагольное действие.

Глагольное действие может иметь много характеристик. Оно может быть

курсивным или длящимся, может прерываться и вновь повторяться через

некоторые промежутки времени, совершаться мгновенно или протекать с

незначительной интенсивностью, происходить в данный момент, предшествовать

какому-нибудь другому действию или вообще не иметь отношения к какому-

нибудь определенному моменту речи. Оно может быть направленным на какой-

нибудь объект, но может и не иметь объекта. В своем значении оно может

содержать модальный оттенок. Многочисленны различные локальные

характеристики действия: движение от чего-либо или к чему-либо, через что-

либо, вдоль чего-либо и т. д.

Любопытно то, что ни один язык мира в своей морфологической системе не

выражает всех этих возможных характеристик одновременно. В разных языках

согласно принципу избирательности в грамматическом строе получают выражение

какие-то определенные черты, характеризующие действие. Все остальные черты

могут не получать никакого формального выражения. Так, например, русский

глагол выражает категорию вида, но есть языки, где глагол совершенно

индифферентен к выражению видовых различий, законченность и незаконченность

действия определяется по общему контексту; в коми языке есть специальный

глагольный<76> cуффикс, выражающий действие, завершившееся только на

определенное время, во многих других языках суффиксы с подобным значением

вообще отсутствуют. Большинство европейских языков имеют несколько

прошедших времен: имперфект, перфект и плюсквамперфект, тогда как русский

язык обходится одним прошедшим временем; в латышском и эстонском языках

есть так называемое пересказочное наклонение, обозначающее действие, о

котором сообщается со слов других, подобного наклонения нет, например, в

таких языках, как немецкий, английский, русский и т. д. Ненецкому глаголу

свойственно специфическое наклонение — аудитив, который употребляется

обычно в тех случаях, когда говорящий судит о наличии действия по

акустическому восприятию (например, кто-то вошел в комнату, стукнув

дверью). Говорящий при этом может не видеть вошедшего. Есть языки, которые

включают в состав глагольной формы показатели объекта, тогда как другие

языки могут обходиться без них, глаголы в одних языках могут иметь

приставки, но есть языки, в которых приставки полностью отсутствуют и т. д.

Благодаря действию различных ассоциаций одно и то же отношение в языке

может быть оформлено разными способами. Так, например, в коми языке

существуют два падежа — родительный и притяжательный, соответствующие по

значению русскому родительному падежу. Единственное различие состоит в том,

что притяжательный падеж употребляется в тех случаях, когда определяемое им

имя выступает в роли объекта. В албанском языке аорист и перфект

соотносятся между собой как синонимические времена.

Все это свидетельствует о том, что в области грамматических форм также

возможна синонимия.

Подобно словам, грамматические формы также могут быть

полисемантичными, например, форма родительного падежа множественного числа

от латинского прилагательного bona 'хорошая' bonarum обозначает

множественное число, женский роди родительный падеж, а окончание формы

tegerentur (от tego 'покрывать') — множественное число, 3-е лицо,

имперфект, сослагательное наклонение, страдательный залог [24, 55].

Если в языках образуются более или менее одинаковые по своей

внутренней сущности грамматические явления, то при более внимательном их

изучении между ними обнаруживаются различия. Это можно наблюдать, замечает

О. Есперсен, на примере такой категории, как сослагательное наклонение:

языки, имеющие для сослагательного наклонения специальную форму, вообще не

используют ее для одних и тех же целей. Поэтому, несмотря на то, что

наклонение одинаково названо сослагательным, или условным, в английском,

немецком, датском, французском и латинском языках, оно не является строго

идентичным в каждом из них. Совершенно невозможно дать такое определение

сослагательному накло<77>нению, которое позволило бы нам решить, когда

следует употреблять в том или ином из упомянутых языков сослагательное

наклонение, а когда изъявительное [24, 50].

В мансийском языке, как и в русском, имеется страдательный залог, но

формы страдательного залога в мансийском языке употребляются значительно

чаще, чем в русском. В русском и мордовском языках множественное число имен

существительных получает определенное языковое выражение. Однако, в отличие

от русского языка, в мордовском языке в косвенных падежах неопределенного

склонения имен существительных множественное число не получает никакого

языкового выражения. Эрзя-морд. кудосто может означать и 'из дома' и 'из

домов', кудос 'в дом' и 'в домб'.

Поскольку основным условием понимания произносимой человеческой речи

является понимание ее смысла, значений составляющих слов, в языке благодаря

действию различных ассоциаций могут создаваться различные параллельные

способы выражения, например, бороться и вести борьбу; рыбачить, ловить

рыбу, заниматься рыболовством; разрушать, учинять разгром, предавать

разрушению; сжигать, уничтожать огнем, предавать огню и т. д.

Любопытный пример того, как при помощи различных комбинаций слов может

быть выражена по существу одна и та же мысль, приводит О. Есперсен:

Не moved astonishingly fast.

Он двигался удивительно быстро.

Не moved with astonishing rapidity.

Он двигался с удивительной быстротой.

His movements were astonishingly rapid.

Его движения были удивительно быстрыми.

His rapid movements astonished us.

Его быстрые движения удивляли нас.

His movements astonished us by their rapidity.

Его движения удивляли нас своей быстротой.

The rapidity of his movements was astonishing.

Быстрота его движений была удивительна.

The rapidity with which he moved astonished us.

Быстрота, с которой он двигался, удивляла нас.

Не astonished us by moving rapidly.

Он удивлял нас тем, что двигался быстро.<78>

Не astonished us by his rapid movements.

Он удивлял нас своими быстрыми движениями.

He astonished us by the rapidity of his movements.

Он удивлял нас быстротой своих движений [24, 101].

Огромное богатство словарного состава фразеологических и

стилистических средств языка, разнообразнейшие смысловые связи каждого

слова со множеством других слов данного языка позволяют путем умелого

выбора слова и фразеологического окружения для него передавать тончайшие

оттенки понятий, тончайшие оттенки эмоциональной, стилистической,

эстетической окраски мысли [4, 224].

Мощность самой лексической системы всегда достаточна, чтобы путем

различных сочетаний и грамматических конструкций передать все доступное

человеку на данной ступени богатство знаний о мире [29, 48].

Комбинаторика позволяет выразить то, что в грамматическом строе или

словарном составе того или иного языка оказывается невыраженным. Значение

ненецкого слова мора может быть передано описательно 'весенний,

незатвердевший рог оленя', хантыйское вонсь передается как 'массовый подъем

рыбы вверх по реке', коми-зырянская глагольная форма личкыштлiс может быть

объяснена описательно как 'быстро надавил, некоторое время подержал и снова

отпустил' и т. д.

Все это свидетельствует о том, что неправомерно судить о развитии

мышления на основании анализа грамматического строя языка, поскольку

выражение мышления в языке осуществляется общей совокупностью всех —

грамматических и лексических — средств языка.

Помимо образования слов и грамматических форм, в языке происходят и

другие процессы, связанные с созданием пригодной для целей общения системы

коммуникативных средств. Часто происходит классификация слов по различным

принципам, создаются типичные для каждой группы слов суффиксы, происходит

известное упорядочивание фонемной системы в смысле создания и большей

симметричности противопоставленных фонемных пар, устанавливаются

определенные сферы употребления слов, слова приобретают различную

социальную и эстетическую окраску и т. д.

Даже после того как система коммуникативных средств языка оказывается

в основных чертах созданной, различные процессы, совершающиеся во

внутренней сфере языка, не прекращаются. Поскольку различные внутренние

тенденции языка имеют достаточно разнообразный, а иногда и противоположно

направленный характер, их действие нередко приводит к известной

дезорганизации внутренней слаженности. По этой причине в языках постоянно

возникают тенденции к улучшению системы коммуникативных<79> средств,

стремление избавиться от излишнего балласта: параллельных форм, устаревших

слов и конструкций, менее выразительных языковых средств, омонимов,

компенсировать утраченные необходимые элементы языковой системы и т. д. В

системе каждого конкретного языка наблюдаются две основных противоположных

тенденции. С одной стороны, стихийность внутренних процессов приводит

всегда к известному нарушению внутренней гармонии, с другой стороны,

возникает противоположная тенденция к улучшению системы языковых средств и

устранению возникших диспропорций. Многие внутренние процессы,

совершающиеся в языке, являются постоянно действующими. Они целиком и

полностью зависят от функции общения и объясняются ею.

* * *

В специальной литературе нередко дискутируется вопрос, может ли язык,



подобно мышлению, отражать окружающий мир. На этот счет существуют две

противоположные точки зрения. Согласно одной точке зрения, язык не обладает

функцией отражения. Так, например, по мнению Г. В. Колшанского, язык не

является отражением действительности. Мышление и язык соотносятся с

предметами и явлениями действительности, только первое соотносится с ними

отношением отражения, второй — отношением выражения [29, 16—17].

«Сущность языка,— замечает П. И. Визгалов, — не отражательная, а

знаковая. Язык как деятельность органов речи и звуки, получающиеся в

результате ее, представляют собой не процесс отражения, а процесс

формирования и выражения отражательного процесса, каким является мышление»

[8, 5].

Противоположную точку зрения представляет Л. О. Резников, по



определению которого слово является обозначенным отражением предметов и

явлений [51, 418].

Вряд ли кто-либо будет спорить по поводу того, что мышление человека

отражает окружающую действительность. Но не совсем верно утверждение, что

язык только выражает мышление и ничего не отражает. Язык отражает

действительность через значения знаков, составляющих его лексическую и

грамматическую систему. Следует также учесть и тот факт, что человеческое

мышление не только отражает окружающую действительность, но и участвует в

создании системы языка, в процессе чего действительность получает

специфическое отражение.

Ради соблюдения точности следует сказать, что уже в мышлении отражение

действительности выступает до некоторой степени в преломленном виде, в

сфере же языка оно получает дальнейшее преломление. Отражение окружающей

действительности в мышлении и языке как бы напоминает солнечный луч,

проходящий че<80>рез две преломляющие среды. Графически этот процесс можно

было бы представить следующим образом.

Первая горизонтальная линия схематически изображает предметы и явления

окружающего мира и их закономерные связи. Отражение их в мозгу человека

приобретает некоторую специфику (вторая горизонтальная линия).

Во всех формах отражения, присущих живому и неживому миру, имеются две

основные особенности: тело, испытывающее воздействие, изменяется в

соответствии с этим воздействием. Это означает, что в изменении тела есть

содержание, не зависящее от данного тела и являющееся отражением. В то же

время каждый предмет изменяется согласно своей природе, и поэтому в его

изменении имеется момент, не зависящий от воздействующего тела и связанный

со спецификой тела, испытывающего воздействия [42, 19].

Эти два основные свойства отражения в одинаковой мере присущи и

отражению внешнего мира живыми организмами, в особенности человеком.

«Человеческое сознание,— замечает В. В. Орлов,— издавна поражает людей

своей загадочной особенностью, которая длительное время оставалась

непонятой и считалась сверхъестественной.

Предметы внешнего мира обладают разнообразными телесными свойствами:

весом, формой, плотностью и т. д. Они существуют вне человека и независимо

от него. Но человек может осознавать предмет, и в его сознании появляется

образ предмета. И здесь-то начинается непонятное: отражаясь в сознании,

предмет как-бы отделяется от самого себя и начинает существовать вне своих

конкретно-чувственных форм; если предмет сам по себе имеет вес, размер,

плотность и т. д. ,то образ предмета невесом и невеществен; если<81> огонь

есть стихийная разрушительная сила, то образ огня — нечто совершенно

безобидное; если все предметы в конце концов разрушаются и прекращают

существование, то образ предмета существует так долго, как мы этого хотим,

и появляется в сознании по нашему произволу» [42, 5].

Отражение предметов и явлений окружающего мира в голове человека не

является зеркальным. Головной мозг превращает поступающую извне информацию

в образ. Образ вещи — не сама вещь, а ее отражение. Он не совпадает

непосредственно со своим предметом. Обобщение, абстрагирование от

бесконечного числа свойств вещи и фиксирование только его наиболее

устойчивых и постоянных черт превращает образ в некий идеальный объект,

инвариант класса предметов, не существующий фактически в реальной

действительности. Вещи не существуют в нашей голове в чистом виде. Они

представлены в идеальной форме, субъективно. Такой образ изоморфен

отображаемому предмету, но не тождествен ему.

Формирование этого образа во многом зависит от особенностей

физиологической организации человека. Некоторые качества вещей приобретают

специфическую субъективную форму отражения, например, цвета, запаха, вкуса.

Так, поскольку глаз в физическом отношении несовершенен, он не может

непосредственно отображать длину световых волн и отражает длину волн в виде

специфических ощущений цвета (700 милимикрон, например,— это синий цвет).

Соленость как вкус есть субъективное выражение объективного свойства соли и

т. д. Следует также иметь в виду, что эффект действия различных

раздражителей, идущих извне, неодинаков. Некоторые раздражители являются

особенно интенсивными, они тормозят действие слабых раздражителей.

Формы мыслительного отражения предметного мира определяются не только

структурой и свойствами самих предметов, но и материальными условиями жизни

людей, их практической деятельностью, направлением их интересов, уровнем их

интеллектуальных способностей и т. д.

Предметы воспринимаются людьми нередко через призму социально-

политических, правовых, эстетических и религиозных оценок .

Большое значение в отражении предметов имеет род занятий человека,

определенный опыт и т. д. «Гора и пригорок в представлении горного жителя

имеют наверняка не одну зрительную форму, но также сравнительную истину

восхождения. У носильщика тяжестей на голове есть наверняка род таблицы

удельных весов для очень разнообразных предметов» [56, 493].

Отражение действительности в сознании человека домарксовский

материализм рассматривал как пассивный отпечаток вещи в результате ее

механического воздействия. Дидро прямо сравнивал человеческий мозг с

воском, на котором вещи оставляют свой<82> отпечаток. На самом деле само

отражение объективной реальности есть процесс деятельности субъекта, в ходе

которой образ становится все более адекватным своему объекту.

«Познание,— указывает В. И. Ленин,— есть отражение человеком природы.

Но это не простое, не непосредственное, не цельное отражение, а процесс

ряда абстракций, формирования, образования понятий, законов etc, каковые

понятия, законы etc... и охватывают условно, приблизительно универсальную

закономерность вечно движущейся и развивающейся природы...

Человек не может охватить = отразить = отобразить природы всей

полностью, ее непосредственной цельности, он может лишь вечно приближаться

к этому, создавая абстракции, понятия, законы, научную картину мира и т.д.

и т. п.» [38, 163—164].

В образовании абстракции огромное значение имеет творческая работа

воображения.

«Подход ума (человека),— писал В. И. Ленин,— к отдельной вещи, снятие

слепка (= понятия) с нее не есть простой непосредственный, зеркально-

мертвый акт, а сложный, раздвоенный, зигзагообразный, включающий в себя

возможность отлета фантазии от жизни: мало того: возможность превращения (и

притом незаметного, несознаваемого человеком превращения) абстрактного

понятия, идеи в фантазию (в последнем счете = бога). Ибо в самом простом

обобщении, в элементарнейшей общей идее («стол» вообще) есть известный

кусочек фантазии» [38, 330].

Между тем фантазия в отражении действительности может иметь очень

большое положительное значение. Любая творческая деятельность человека,

направленная на преобразование окружающей природы, всегда содержит элементы

фантазии, без которой вообще невозможно творческое планирование

деятельности.

Человек даже может создавать понятия о материальных предметах, не

существующих в природе, а конструируемых им в соответствии с познанными

закономерностями. К таким предметам относятся машины, технические

устройства, сооружения и т.п. [21, 37]. С другой стороны, познание

осуществляется людьми, которые в силу недостаточности соответствующих

фактов, несовершенства техники, эксперимента, процесса измерения и т. п.

могут делать неверные обобщения, образовывать понятия, связывать их в

систему неудовлетворительным образом [21, 39].

В сфере общения людей (третья горизонтальная линия на схеме)

обобщенный образ должен быть перекодирован в чувственно воспринимаемую

форму, т. е. соотнесен с каким-нибудь звуковым комплексом. В этой области

также возможны некоторые сдвиги. Выше уже говорилось о том, что при

наименовании предметов огромную роль играют различного рода ассоциации.

Наименованию предшествует сравнение. Сравнение может привести к смещению

доминантных черт обобщенного образа. Так, например, обобщенное

представление о бруснике связано с представлением целого ком<83>плекса ее

отличительных черт. Наименование ее в татарском языке нарат rилеге

(буквально 'сосновая ягода') было связано с выделением одной черты —

особенности этой ягоды расти под соснами — как доминантной. С утратой

первоначальной внутренней формы эта доминантная черта может утратиться.

Наличие синонимов ведет к известной регламентации узуса данного слова, хотя

в реальной действительности может не быть логических оснований для такой

регламентации, ср. русск. путь и дорога. Слова могут приобретать в речи

различную стилистическую окраску, употребление их может быть нормированным

и ненормированным.

Чисто языковым явлением следует считать реляционные свойства слова.

Реляционная семантика (структурное значение) слова характеризует положение

его в языковой системе, т. е. его дистрибуцию в семантической и формальной

структуре языка, а также его частотность.

«К реляционным свойствам слова принадлежат такие его признаки, как

сочетаемость, стилистическая тональность (например, книжность,

разговорность, просторечность и т. д.), архаичность, новизна и др.

Реляционные значения слов, как и реляционные значения фонем, в отличие от

лексических значений в традиционном смысле не имеют коррелятов (референтов)

в объективной действительности. Они целиком и полностью обусловлены

внутренними отношениями компонентов языковой системы» [7, 19—20].

Необходимость познания человеком действительности и последующего ее

выражения средствами языка ведет к известной конструктивизации

действительности. «Окружающая нас материальная действительность постоянно

изменяется, развивается по законам диалектики, все в ней взаимосвязано друг

с другом, она «текуча», в ней отсутствуют строгие разграничительные линии.

Поэтому процесс познания действительности связан с выделением каких-то

отдельных предметов, с их наименованием, с их отождествлением между собой,

с превращением непрерывного в дискретное, текучего в жесткое» [17, 76].

Вынужденное дробление действительности в речи приводит к созданию

большого количества искусственно объективированных и как бы изолированно

существующих атрибутов различных предметов и явлений, которые в

действительности раздельно не существуют. В речи появляются различные

элементы, обслуживающие только технику речи и т. п.

Формы выражения мышления в языке относительно независимы. Не все

изменения в языке могут быть рассматриваемы как прямое отражение изменений

в мышлении.

Однако наличие этих двух преломляющих сфер никогда не приводит человека к

конфликту с действительностью. Жизненная практика всегда коррегирует

возможные отклонения отражения и в конечном счете обеспечивает человеку

правильное понимание истинной сущности предметов и явлений материального

мира.<84>


ЯЗЫК И РЕЧЬ

Человеческий язык не представляет собой абсолютно однородного целого. В

действительности — это совокупность различных языковых вариаций,

возникновение которых вызывается действием самых различных факторов.

Существуют различные территориальные, социальные и функциональные варианты

языка. Однако одной из наиболее сложных проблем членения человеческого

языка является проблема противопоставления языка и речи. Любопытно

отметить, что попытки выделить в языке какую-то общую схему, установить

некий общий набор каких-либо правил, управляющих многочисленными

проявлениями узуса, возникли задолго до постановки проблемы языка и речи в

теоретическом плане. Наглядным примером могут служить многочисленные

описательные грамматики различных языков.

Стремление В. фон Гумбольдта представить язык одновременно как ?rgon и

™n?rgeia также можно рассматривать как своеобразное проявление исканий

этого рода.

Сознательная теоретическая постановка проблемы языка и речи в истории

языкознания обычно связывается с Ф. де Соссюром, который писал по этому

поводу следующее: «с какой бы стороны не подходить к вопросу, нигде перед

нами не обнаруживается целостный объект лингвистики. Всюду мы натыкаемся на

одну и ту же дилемму: либо мы сосредоточиваемся на одной лишь стороне

каждой проблемы, рискуя тем самым не уловить указанных выше присущих ему

двойственностей; либо, если изучать явления речи одновременно с нескольких

сторон, объект лингвистики выступает перед нами как беспорядочное

нагромождение разнородных, ничем между собой не связанных явлений». По

мнению Соссюра, есть только один выход из всех этих затруднений: надо с

самого начала встать на почву языка [59, 34]. На основании различных

определений, которыми Соссюр наделяет язык, можно составить общее

представление об этом понятии.

Соссюр считает язык нормой для всех проявлений человеческой

деятельности. Понятие языка (langue) не совпадает с понятием речевой

деятельности вообще (langage); язык — только определенная часть,— правда,

важнейшая,— речевой деятельности. Он — с одной стороны, социальный продукт

речевой способности, с другой стороны,— совокупность необходимых условий,

усвоенных общественным коллективом для осуществления этой способности у

отдельных лиц [59, 34]. У всех индивидов, связывающихся между собой в

процессе общения, неизбежно устанавливается некая средняя линия. Все они

воспроизводят — конечно, не вполне одинаково, но приблизительно,— те же

самые знаки, связывая их с теми же самыми понятиями. Язык — это клад,

практикою речи откладываемый во всех, кто принадлежит к одному

коллективу.<85>

Это — грамматическая система, потенциально существующая в каждом мозгу

или лучше сказать мозгах целой совокупности индивидов, ибо язык не

существует полностью ни в одном из них, он существует в полной мере лишь в

массе [59, 38]. Разделяя язык и речь, мы тем самым отделяем: 1) социальное

от индивидуального; 2) существенное от побочного и более или менее

случайного. Язык не есть функция говорящего субъекта, он — продукт,

пассивно регистрируемый индивидом [59, 38]. Язык есть социальный элемент

речевой деятельности вообще, внешний по отношению к индивиду, который сам

по себе не может ни создавать язык, ни его изменять [59, 39]. Язык —

система знаков, выражающих идеи [59, 40].

Наоборот, речь есть индивидуальный акт воли и понимания, в котором

следует различать: 1) комбинации, при помощи которых говорящий субъект

пользуется языковым кодом с целью выражения своей личной мысли; 2)

психофизический механизм, позволяющий ему объективировать эти комбинации

[59, 38]. Речь — сумма всего, что говорят люди, и включает: а)

индивидуальные комбинации, зависящие от воли говорящих, б) акты говорения,

равным образом производимые, необходимые для выполнения этих комбинаций.

Следовательно, в речи ничего нет коллективного: проявления ее —

индивидуальны и мгновенны: здесь нет ничего, кроме суммы частных случаев

[59, 42—43].

Дальнейшее развитие учения Соссюра о языке и речи в основном шло по

двум линиям. Одни исследователи пытались эти понятия уточнить, не

опровергая в принципе самого тезиса. Так, например, Л. Ельмслев считает

возможным рассматривать язык (langue) в трех аспектах: а) как чистую

форму, определяемую независимо от ее социального осуществления и

материальной манифестации (схема), б) как материальную форму, определяемую

в данной социальной реальности, но независимо от детальной манифестации

(норма), в) как совокупность навыков, принятых в данном социальном

коллективе и определяемых фактами наблюдаемых манифестаций (узус). Из всех

толкований термина «язык» больше всего приближается к обычному употреблению

слова в первом значении — язык как схема [23, 59—61]. По мнению В. Порцига,

язык представляет совокупность образов памяти [74, 106], усвоенных

привычек, накопленных в сознании говорящего. А. Гардинер считает возможным

применять наименование «язык» ко всему тому, что является традиционным и

органическим в словах и сочетаниях слов, а «речь» — ко всему тому в них,

что обусловливается конкретными условиями, к значению или намерению

говорящего [14, 15]. В отличие от Соссюра, Гардинер считает, что язык

используется в речи, но речь в его понимании — это остаток, получаемый в

результате исключения языка из речи [14, 16]. Очень близким к истолкованию

языка и речи, данному А. Гардинером, является объяснение этих понятий в

книге А. И. Смирницкого «Объективность существования языка» [57]. Язык

дейст<86>вительно и полностью существует в речи, и реальное звучание речи,

ее звуковая материя принадлежат языку [57, 29].

Язык как ингредиент речи пронизывает всю речь и все ее стороны [57,

14]. Всё то в звучании речи, что является случайным, побочным или

дополнительным с точки зрения языка как важнейшего средства общения людей,

принадлежит так называемому остатку, а не языку [57, 14]. А. И. Смирницкий

обвиняет Соссюра в том, что последний, различив язык и речь, всю

материальную, реально звуковую, объективно данную сторону отнес к речи и

сделал язык чисто психичным, но вместе с тем признал общественную природу

языка [57, 9]. Соссюр, по мнению Смирницкого, лишает язык его

материальности. То, что Соссюр называет langue, есть в действительности

знание языка, а не сам язык как таковой. Значение слов также принадлежит

языку [57, 23].

На недопустимость резкого различия между языком и речью указывает Э.

Косериу. Язык представлен в речи и обнаруживается в отдельных речевых

актах. Язык и речь — это только различные точки зрения, различные степени

формализации одной и той же объективной реальности. Он считает

односторонним и неверным утверждение Соссюра, что в речи нет ничего

коллективного [69, 23]. Язык представляется Соссюру только как игра

противопоставлений. Он рассматривается им с разных точек зрения, не

составляющих единого плана [69, 24]. Косериу пытается ввести деление языка,

основанное на трихотомии «система — норма — речь». Норма отличается от

функциональной системы тем, что она предполагает существование в языке

явлений несистемного характера, т. е. не составляющих оппозиций, но тем не

менее необходимых [69, 39].

Т. П. Ломтев утверждает, что язык представляет собой область

конструктивных лингвистических объектов, а речь — область естественных

лингвистических объектов [66, 49]. Ю. М. Скребнев пытался определить язык

как объективированное, обобщенное нормативное представление, обобщенное

мыслительное построение, выводимое из речевых проявлений, но не сводимое к

ним [66, 65]. По определению Б. А. Успенского, противопоставление «система

— текст» по существу тождественно противопоставлению «язык — речь» (langue

— parole). Под языком (langue) понимается некоторая внутренняя система,

лежащая в основе каждого речевого акта, т. е. в основе каждого текста,

явления parole. В терминах логики можно сказать, что langue есть

метасистема по отношению к parole, т. е. некая система, через которую

описывается parole, на фоне которой явления parole сами становятся

системными [61, 35]. Таким образом, Б. А. Успенский, в отличие от Соссюра,

признает системность речи. Традиционное противопоставление между языком и

речью, по утверждению А. Мартине, можно выразить в терминах кода и

сообщения. Код является организацией, позволяющей редактировать эле<87>мент

высказывания для того, чтобы определить с помощью кода смысл сообщения [72,

30]. Так называемая порождающая грамматика тоже использует

противопоставление языка и речи. Н. Хомский предполагает, что человек в

процессе усвоения языка овладевает системой правил, которые составляют

грамматику данного языка. Грамматика представляет собой устройство, которое

описывает бесконечный набор правильно образованных предложений и дает

каждому из них одно или несколько структурных описаний. Такое устройство и

есть порождающая грамматика [68, 509].

Вместе с тем в современной лингвистике существует и другая точка

зрения, сторонники которой не придают какого-либо существенного значения

рассматриваемой дихотомии или пытаются совершенно по-иному истолковать то

рациональное зерно, которое содержится в этом делении. Так, В. Д. Аракин

полагает, что языки речь связаны друг с другом неразрывно [66, 9]. По

мнению В. В. Белого, язык и речь не могут разграничиваться и соотносятся

лишь как социальное и индивидуальное [66, 15]. Всё в речи является

генетически языковым, ибо в речи может быть лишь то, что раньше

наличествовало в сознании [66, 16]. Представление о речи как явлении

индивидуальном, в противоположность языку как явлению социальному, лишено

внутренней логики и противоречит фактическому положению дела. Общего языка

в данном случае как такового не существует [66, 22—23]. Признавать реальное

существование системы языка как некоторой абстрактной схемы, или суммы

правил и т. п.,— значит признавать, по мнению Г. В. Колшанского, бытие

отдельной сущности языка [30, 18]. Представление речи как индивидуального

акта в противоположность некоторому социальному акту, свойственному всему

народу (обществу, говорящему на том или ином языке) может быть объяснено

только при одном условии — если будет доказано, что индивид существует вне

общества, а общество не предполагает наличия индивидов. Так как этот тезис

не может быть доказан в рамках истинной диалектики, то с необходимостью

следует признать, что отдельное существование языка и общества — языка

индивида (речи) невозможно, а потому алогично и утверждение о двух —

языковой и речевой — формах коммуникации. Отрыв индивидуального и

социального в данном случае так же неправомерен, как неправомерен разрыв

отдельного и общего, свойственных каждой вещи и каждому явлению [30,

18—19]. Признание речи как неупорядоченного явления ставит под вопрос

функционирование ее в качестве средства общения. Диалектика познания

подсказывает, что единичное и общее присуще самим реальным объектам, и они

находятся в неразрывном единстве [30, 21]. Язык представлен в конкретных

актах говорения всех индивидуумов народа, таких конкретных актах, которые

одновременно в своей реальности существуют и как общее, свя<88>зывающее все

эти единичные акты в одно явление, называемое языком человека [30, 22]. Все

доказательства различения языка и речи вращались по существу вокруг

объяснения индивидуальной речи как единичного явления и одновременно как

общего момента, свойственного всякой речи; но в этом раккурсе наиболее

целесообразно подходить к проблеме дифференциации языка и речи с позиций

категорий диалектики, категорий единичного и общего. Извлечение общих

свойств есть задача научного исследования, но задачей научного исследования

является и адекватное представление объекта в его диалектических

противоречиях [30, 22-23].

Американские дескриптивисты вообще не признают необходимости проводить

какое-либо различие между языком и речью.

Нельзя не признать, однако, что основой для разграничения языка и речи

послужило объективно существующее в языке общее и конкретные случаи

использования этого общего в речевых актах. Несмотря на то, что дихотомия

«язык — речь» рассматривается многими лингвистами как одно из крупнейших

достижений современного языкознания, в этом вопросе еще очень много

неясного и недоработанного. Прежде всего следует указать на явные

противоречия, существующие в самой теории проблемы и связанные со взглядами

Соссюра. С одной стороны, язык, по определению Соссюра, являлся частью

речевой деятельности, с другой стороны, подчеркивается, что сама речь

представляет собой только индивидуальное — в ней якобы нет ничего

коллективного. Совершенно ясно между тем, что если язык ингредиент речи, то

в самой речи должен содержаться также элемент социального, общественно

релевантного.

Если в речи нет ничего коллективного, то каким образом может стать

социальным явлением язык? При анализе этих противоречий неизбежно следует

признать, что язык вплетен в речь, присутствует в каждом речевом акте. Если

язык — система, то не может быть несистемной и речь. В противном случае

люди не могли бы общаться. Остается допустить, что речью следует называть

не всю совокупность конкретных речевых актов, а какие-то общие атрибуты

этих актов. Например, индивидуальной речью можно считать случайные ошибки в

произношении, специфические особенности речи, особенности чисто личного

набора слов, выражающиеся в большей частотности употребления тех или иных

слов, оборотов, отдельных типов предложений (например, относительных по

сравнению с часто их заменяющими деепричастными конструкциями),

употребление каких-то новых слов, не вошедших в массовый обиход и т. п.

Однако и эти атрибуты индивидуальной речи нелегко отграничить от того

общего, что существует в языке. Индивидуальные ошибки в произношении или

ударении могут быть результатом действия аналогии, особый отбор слов и

предложений вполне естествен, так как практически ни один<89> индивид не

владеет языковой системой в полном ее объеме. В языке постоянно возникают

новые слова, но если слово не стало еще общим достоянием, то нельзя на этом

основании речь противопоставлять языку, так как противопоставлению должны

подлежать явления уже сложившиеся, а не только что возникшие или

возникающие.

Совершенно нелогично и определение речи как сверхъязыкового остатка.

Если система языка манифестируется в речи, то сама речь, естественно, не

может быть только сверхъязыковым остатком. Неверно утверждение Соссюра о

том, что язык существует только в виде отпечатков в сознании людей,

представляющих чисто психические образования. В языке современного

человека понятие тесно связано с речевым его выражением, т. е. со словом,

с определенными акустическими образами. Трудно также согласиться с

утверждением Соссюра о том, что грамматическая система существует

потенциально в мозгу индивида или целой совокупности индивидов.

Многочисленные наблюдения показывают, что человек, не получивший хотя бы

минимальной лингвистической выучки, не имеет никакого отчетливого

представления о системе того языка, на котором он говорит. Он или

неосознанно чувствует ее таксономически, например, он знает, к какому типу

склонения или спряжения отнести незнакомое слово, или подходит к ней чисто

прагматически, операционально. Его более всего интересует вопрос, как

правильно сказать в данном конкретном случае. Подобные типичные стереотипы

различны по своему характеру. В одних случаях это результаты чисто

технических языковых процессов, связанных с установлением рационально

отобранных смыслоразличительных средств (фонем), в других — результаты

классификации слов (ср., например, словообразовательные суффиксы) или

отражение объективно существующих связей между предметами (ср.

словоизменительные формативы) и т. п.

Типичные стереотипы языка возникли в процессе общения, а не в

результате отвлечения от конкретного языкового материала. Эти общественно

релевантные типические стереотипы, очевидно, и образуют функционирующую

языковую систему, управляющую узусом. Поэтому язык и речь следует

рассматривать не как особые сферы, а в ином плане — выясняя, как

вышеуказанная система направляет и реализует узус. Несомненно одно, что

узус во всех его конкретных проявлениях направляется и регулируется

системой общественно релевантных стереотипов.

Каждое речевое выражение строится по определенным правилам.

Необычайное разнообразие сочетаний слов совершается в рамках определенных

системных отношений и ограничений. То же самое относится и к области

звукового оформления слов. Весь смысл рассматриваемой проблемы состоит

именно в этой регуляции. Так называемые сверхъязыковые остатки не имеют<90>

никакого решающего значения для решения проблемы «язык — речь», поскольку

не они определяют сущность конкретного использования языка. Что же касается

понимания языка как системы чистых отношений, то можно полагать, что в этом

случае мы действительно имеем дело с языком как известной научной

абстракцией. Подобная сетка отношений, однако, не управляет узусом, а также

не имеет прямого отношения к разграничению языка и речи.
ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА КРУГОВОРОТА РЕЧИ
Всякое речевое общение предполагает наличие некоторых необходимых

условий, вне которых оно вообще немыслимо. Оно предполагает прежде всего

наличие конкретного человеческого коллектива, пользующегося данным языком

как средством общения. Язык должен представлять собой определенную сумму

фиксированных норм и правил, обеспечивающих его понимание членами данного

коллектива. Большое значение для понимания языка имеет наличие у говорящих

единого уклада социальной жизни, общих нравов, обычаев и привычек,

вырабатывающихся в результате совместного пребывания на определенной более

или менее ограниченной территории и т. п.

Взаимное понимание языка не представляется возможным, если комплексы

дифференциальных опознавательных признаков, служащие для различных

предметов и явлений у говорящего и слушающего, будут разными. Можно как

угодно истолковывать понятие прогресса, но основной отличительный признак

прогресса — движение вперед, отличающий его от такого явления, как регресс,

— в сознании говорящих должен сохраняться.

Для того чтобы язык был удобным средством общения, он должен быть

системно организован. Система коммуникативных средств языка должна

представлять совокупность типовых стереотипов, позволяющих типизированно

обозначать общее.

Произношению фразы обычно предшествует так называемая интенция, или

намерение говорящего выразить определенное мыслительное содержание в

языковой форме. Происходит перекодирование этого содержания в слова и формы

их соединения. Импульсы, возникающие в мозгу путем связей рефлекторного

характера, передаются речеисполнительному аппарату, в результате чего

произносится образованное по определенным правилам высказывание. Все это

при нормальном и естественном владении данным языком совершается

автоматически. Природа автоматизма речи недостаточно изучена. Владение

языком является результатом укрепившейся привычки, основанной на

бесчисленном количестве случаев указанного перекодирования в сходных

условиях. Возможно, что некоторые формы высказывания являются штампами,

воспроизводимыми автоматически в соответствующих ус<91>ловиях. Однако могут

быть случаи, когда говорящий строит фразы. Темп речи от этого несколько

замедляется, но автоматизм не утрачивается. Можно предполагать, что

автоматизму речи помогают подсознательно усвоенные правила встречаемости

слов, а также автоматическая стыковка слов, обеспечивающая грамматическую

правильность образованной фразы. Рассмотрим несколько фраз разного типа.

Говорящий произносит фразу: земля вращается вокруг солнца. Слушающий

автоматически перекодирует это предложение в соответствующее мысленное

содержание. Звуковые комплексы у слушающего ассоциированы с предметами

материального мира, с их признаками и закономерными связями, относительно

которых у него имеются определенные знания. Слушающий знает, что означают

соединенные по принятым в данном языке правилам слова земля, вращаться,

вокруг и солнце. Он понимает смысл высказывания. Коммуникация достигает

своей цели. Если у слушателя возникает желание что-либо сказать, то весь

процесс начинается и кончается в том же порядке.

Фраза земля вращается вокруг солнца сама по себе довольно абстрактна.

Условием ее понимания является известная сумма знаний о каждом предмете

высказывания.

В реальной действительности встречается немало случаев общения, когда

общее знание свойств предмета дополняется контекстным определением,

например, сегодня на реке начался ледоход. Говорящий знает, что в данном

случае речь идет не о реке вообще, а о реке, протекающей, скажем, мимо

города или какого-либо другого населенного пункта, в котором он проживает.

Могут быть случаи, когда содержание разговора непосредственно касается

окружающей обстановки, например зажги свет и закрой окно занавеской. Тот, к

кому обращена данная фраза, может непосредственно видеть предметы, о

которых идет речь.

Конкретные случаи обусловленности контекстом могут быть очень

разнообразны.

Часто контекст определяют как совокупность формально-фиксированных

условий, при которых однозначно выявляется содержание каких-либо языковых

единиц (лексической, грамматической и т. д.) [31, 47]. Е. P. Курилович

определяет контекст более широко; понимая под ним не только словесную

обстановку, но и те элементы внешней ситуации, которые определяют значение

[36, 74].

Каждый речевой акт обычно соотносится с какой-нибудь типичной

ситуацией. Подлинное владение языком заключается в умении сказать так, как

это принято в определенных типичных условиях. Поэтому к живой речи

неприменимы такие понятия, как омонимы, синонимы, многозначность слов и т.

д.: в конкретном речевом акте каждое слово имеет вполне определенное

значение.<92>

Вообще понимание речи зависит от действия самых различных факторов,

конкретное перечисление которых даже не представляется возможным.

Непосредственное наблюдение конкретной ситуации имеет огромные

преимущества перед языком, так как оно дает возможность обозреть все детали

окружающей обстановки. Язык в этом отношении имеет гораздо более

ограниченные возможности. Прежде чем что-либо сказать, говорящий должен

произвести отбор, ограничение, так как в одном речевом акте нельзя выразить

всего. Путем постепенного разворачивания речи, соединения различных

одиночных актов речи в цепочки, ситуация может быть описана, но по

сравнению с тем, что она в действительности представляет, это в общем будет

довольно схематичное и неполное ее описание.

Недостатки речи в значительной мере компенсируются тем, что в речевом

акте помимо словесного мышления могут участвовать и другие типы мышления —

мышление образное и практическое. Мышление образное может в какой-то мере

дополнять и компенсировать то, что не способно выразить словесное мышление.

При практическом мышлении словесное мышление может иметь вспомогательное

значение, например, в случаях речевой координации трудовых процессов.

Понимание речи в значительной степени облегчается благодаря действию

интуиции, когда слушающему достаточно найти в речи несколько необходимых

ориентиров, чтобы понять смысл высказывания в целом.

Звуковая речь возникла в процессе труда, и первой функцией звуковой

речи была, по всей видимости, координация трудовых процессов. Употребление

звуковой речи в современных языках давно перешагнуло первоначальные сугубо

утилитарные рамки. Необычайно умножились функции самой массовой

коммуникации в связи с необходимостью обслуживания и координирования самых

различных сторон деятельности человека. Современная звуковая речь имеет

самые различные функции. Она служит и средством убеждения и пропаганды,

средством передачи знания, обслуживает самые различные типы информации

(пресса, радиовещание), широко используется как средство художественного

изображения действительности, приобретая при этом различные эстетические

функции. Необычайно осложнилась и сама система коммуникативных средств в

связи с развитием человеческого мышления и общим техническим и культурным

прогрессом человечества.


БИБЛИОГРАФИЯ
1. В. Ф. Асмус. Логика. М., 1947.

2. Ш. Балли. Французская стилистика. М., 1961.

3. И. С. Беритов. О физиологических механизмах поведения высших позвоночных

животных. «Изв. АН СССР». Серия биол., 1957, №2.<93>

4. В. М. Богуславский. Слово и понятие.— В сб.; «Мышление и язык», М.,

1957.


5. Л. А. Булаховский. Введение в языкознание, ч, II. М., 1953.

6. А. Бънков. Мислене и език. София, 1960.

7. Л. М. Васильев. Проблема лексического значения и вопросы синонимии.— В

кн.: «Лексическая синонимия». М., 1967.

8. П. И. Визгалов. Некоторые вопросы диалектики соотношения языка и

мышления. Казань, 1962.

9. В. В. Виноградов. Русский язык. (Грамматическое учение о слове). М. —

Л., 1947.

10. Е. К. Войшвилло. Понятие. М., 1967.

11. Л. Г. Воронин. Семантика слова в свете марксистско-ленинской теории

отражения. «Уч. зап. Шахтинского пед. ин-та», 1958, т. II, вып. 5.

12. Л. С. Выготский. Мышление и речь. М. — Л., 1934.

13. Е. М. Галкина-Федорук. Слово и понятие. М., 1956.

14. А. Гардинер. Различие между «речью» и языком. — В кн.: В. А. Звегинцев.

История языкознания XIX и XX веков в очерках и извлечениях. Ч. II. М.,

1960.


15. Г. А. Геворкян. О роли абстракции в познании. Ереван, 1957.

16. Б. А. Глинский, Б. С. Грязнов, Е. П. Никитин. Моделирование как метод

научного исследования (гносеологический анализ). М., 1965.

17. Д. П. Горский. Вопросы абстракции и образование понятий. М., 1961.

18. Д. П. Горский. О роли языка в познании. — «Вопросы философии», 1953,

№2.


19. Д. П. Горский. Роль языка в познании. — В сб.: «Мышление и язык», М.,

1957.


20. Ч. Дарвин. Сочинения, т. 5. М., 1953.

21. Диалектика и логика. Формы мышления. М., 1962.

22. А. П. Евгеньева. Основные вопросы лексической синонимики. — В кн.:

«Очерки по стилистике современного русского литературного языка». М. —

Л., 1966.

23. Л. Ельмслев. Язык и речь. — В кн.: В. А. Звегинцев. История языкознания

XIX и XX веков в очерках и извлечениях. Ч. II. М., 1960.

24. О. Есперсен. Философия грамматики. М., 1958.

25. Н. И. Жинкин. Вопрос и вопросительное предложение. — ВЯ, 1955, №3.

26. В. А. 3вегинцев. Проблемы знаковости языка. М., 1956.

27. С. Д. Кациельсон. Содержание слова, значение и обозначение. М. — Л.,

1965.


28. Л. С. Ковтун. О значении слова. — ВЯ, 1955, №5.

29. Г. В. Колшанский. Логика и структура языка. М., 1965.

30. Г. В. Колшанский. О правомерности различения языка и речи. — В сб.:

«Иностранные языки в школе», вып. 3. М., 1964.

31. Г. В. Колшанский. О природе контекста. — ВЯ, 1959, №4.

32. М. М. Кольцова. Обобщение как функция мозга. Л., 1967.

33. Н. И. Кондаков. Логика. М., 1954.

34. И. В. Копнин. Формы мышления и их роль в познании. (Автореф. докт.

дисс.). М., 1955.

35. К. К. Кошевой. Суждение и предложение и павловское учение об условных

рефлексах. Пермь, 1959.

36. Е. P. Курилович. Заметки о значении слова. — ВЯ, 1955, №3.

37. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 14.

38. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29.

39. К. Mapкс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 19.

40. В. Н. Мороз. Мысль и предложение. Ташкент, 1960.

41. Н. К. Одуева. О переходе от ощущения к мысли. М., 1963.<94>

42. В. В. Орлов. Особенности чувственного познания. Пермь, 1962.

43. В. З. Панфилов. К вопросу о соотношении языка и мышления. — В сб.:

«Мышление и язык», М., 1957.

44. П. Н. Пипуныров. Учение И. П. Павлова о двух сигнальных системах и

марксистско-ленинская теория познания. Л., 1954.

45. Г. В.Плеханов. Очерки по истории материализма. Изд. 3. М., 1922.

46. А. А. Потебня. Из записок по русской грамматике, т. I—II. М., 1958.

47. А. А. Потебня. Мысль и язык. Изд. 4. Одесса, 1922.

48. Д. Д. Райкова. Понятие в свете теории отражения. (Автореф. канд.

дисс.). М., 1954.

49. Л. О. Резников. Гносеологические основы связи мышления и языка. «Уч.

зап. ЛГУ», 1958, вып. 13, № 248.

50. Л. О. Резников. Понятие и слово. Л., 1958.

51. Л. О. Резников. Против агностицизма в языкознании. «Изв. АН СССР, ОЛЯ»,

1948, т. 7, вып. 5.

52. А. А. Реформатский. Введение в языкознание. М., 1967.

53. М. М. Розенталь. Принципы диалектической логики. М., 1960.

54. С. Л. Рубинттейн. Бытие и сознание. М., 1957.

55. С. Л. Рубинштейн. Основы общей психологии. Изд. 2, М., 1946.

56. И. М. Сеченов. Избранные философские и психологические произведения.

М., 1947.

57. А. И. Смирницкий. Объективность существования языка. М., 1954.

58. И. М. Соловьева, Ж. И. Шиф. Развитие образного мышления у глухих и

слышащих школьников младшего возраста.— В сб.: «О психическом развитии

глухих и нормально слышащих детей». М., 1962.

59. Ф. де Соссюр. Курс общей лингвистики. М., 1933.

60. А. Г. Спиркин. Происхождение языка и его роль в формировании мышления.

— В сб.: «Мышление и язык». М., 1957.

61. Б. А. Успенский. Структурная типология языков. М., 1965.

62. А. С. Чикобава. Реальность синонимов и возможность синонимических

словарей. — В кн.: «Лексическая синонимия». М., 1967.

63. А. Шафф. Введение в семантику. М., 1963.

64. Г. П. Щедровицкий. О строении атрибутивного значения. «Доклады АПН

РСФСР», 1958, №1.

65. Ф.Энгельс. Диалектика природы. К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20.

66. Язык и речь. Тезисы докладов межвузовской конференции. М., 1962.

67. К. Ajdukiewicz. Abriss der Logik. Berlin, 1958.

68. N. Chomsky. The logical basis of linguistic theory. — В сб.: «Preprints

of Papers for the 8-th International Congress of Linguists». Cambridge

(Mass.),

69. Е. Сoseriu. Sistema, norma у habia. Montevideo, 1952.

70. J. С. Нouzeau. Etudes sur les facultйs mentales des animaux comparйes

а celles de l'homme par un voyageur naturaliste, v. II. Paris, 1872.

71. F. Кluge. Etymologisches Wцrterbuch der deutschen Sprache. 18 Aufl.,

Berlin, 1960.

72. A. Martinet. Elemйnts de linguistique gйnйrale. Paris, 1960.

73. М. Рei. The story of language. Philadelphia — N. Y. 1965.

74. W. Рorzig. Das Wunder der Sprache. Bern, 1950.

75. М. Vasmer. Russisches Etymologisches Worterbuch, Bd. 2. Heidelberg,

1955.<95>


<< предыдущая страница   следующая страница >>

Смотрите также:
История развития науки и техники
19kb.
1 стр.
Издательство "наука"
2072.89kb.
10 стр.
Приложение №2 к письму Департамента образования и молодежной политики
33.01kb.
1 стр.
Н. Ф. Калина Основы психоанализа
4239.58kb.
22 стр.
Справочник молодого радиста издательство «Высшая школа», 1975 Издательство «Высшая школа»
6297.61kb.
26 стр.
Тема Наука как часть культуры
41.68kb.
1 стр.
История отечества как наука
109.86kb.
1 стр.
Главным фактором эволюции живых существ, утверждал Дарвин, является изменчивость, наследственность и отбор. В ходе борьбы за существование выживают и дают потомство наиболее приспособленные животные
98.14kb.
1 стр.
Научное пространство нейропсихологии
515.3kb.
2 стр.
Лекция №1 Метрология
31.86kb.
1 стр.
1. Наука и ее место в человеческой культуре
1648.92kb.
5 стр.
Лекция №4 (17. 09. 08) Наука в контексте культуры. Целью науки является истина
17.11kb.
1 стр.