Главная страница 1
СУДЬБА МОСКОВСГО ВЛАСТЕЛИНА
И. В. ГРАЧЕВА
"Я родился, не зная для чего, а мои родители радовались, сами не зная чему", — так начал рассказ о себе Ф.В. Ростопчин (1763-1826) в шуточном очерке "Жизнь Ростопчина, списанная с натуры в десять минут". Однако именно ему судьба предопределила стать московским генерал-губернатором ("московским властелином", как называли его современники) в самое трудное для Москвы время.

Родословная Ростопчиных восходит к Борису Ростопче, знатному выходцу из Крымской орды, которого считали даже одним из потомков Чингисхана. В начале 16 века он приехал в Москву, принял крещение и стал служить великому князю Василию III. С тех пор на протяжении многих веков имена Ростопчиных неизменно пополняли списки русского служилого дворянства, Первенец майора В.Ф. Ростопчина, Федор Васильевич получил домашнее образование: весьма бестолковое, но вполне достаточное для того, чтобы развить свои природные способности. Взятый в качестве пажа ко двору Екатерины II, он привлекал внимание своей живостью и наблюдательностью, за6авно передразнивал придворных, высмеивал их недостатки. По традиции того времени с детства он был уже записан в Преображенский полк. Чины за выслугу лет шли исправно даже тогда, когда Федор взял отпуск и следуя моде того времени, отправился на несколько лет ( 1786-1788) в заграничное путешествие. Его младший брат погиб в 1789 году во время русско-шведской войны. Он командовал канонерской лодкой и взорвал ее, чтобы не сдаваться неприятелю. Сам Федор во время русско-турецкой компании в 1788 году принял участие в осаде и штурме Очакова. Потом служил под началом А.В. Суворова, перед которым благоговел. В тоже время умудрился поссориться с всесильным фаворитом Екатерины Г.А. Потемкиным, что грозило Федору серьезными неприятностями. Смерть Потемкина открыла Ростопчину бесприпятственный доступ ко двору. В 1792 году он был переведен в камер-юнкеры. В круг его обязанностей входили дежурства при "малом дворе" наследника Павла. Живой и веселый камер-юнкер приглянулся наследнику, остро переживавшему нелюбовь царственной матери и пренебрежение "большого двора". Ростопчин своей остроумной беседой помогал рассеять мрачное настроение Павла и вскоре сделался для него необходимым. Сам же Федор, знавший о недоброжелательном отношении Екатерины II к сыну, был скорее озадачен, чем обрадован этим неожиданным фавором. В письме С.Р. Воронцову 8 июля 1792 года он признавался: "В настоящее время оказывается, что я, не знаю, право, по какому случаю, сделался любимцем великого князя. Вы знаете, граф, с какими неприятными последствиями бывают сопряжены слишком явные знаки его благоволения". Ожидаемые "последствия" не преминули вскоре обрушиться на голову удачливого камер-юнкера. Заметив, что его сотоварищи по службе пренебрегают своими обязанностями при "малом дворе" и часто не являются на дежурства, исполнительный и прямой Ростопчин представил о том рапорт. Разразился скандал. Камер-юнкеры Голицин и Шувалов вызвали Федора на дуэль. С присущей ему иронией Ростопчин рассказывал Воронцову в письме от 20 июля 1794 года: "Первый разделся, чтобы драться на шпагах, и не стал драться; другой хотел стреляться насмерть и не принес пистолетов ". Зато императрица, вместо того, чтобы взыскать с нерадивых придворных, предпочла Ростопчина отправить в ссылку в имение его отца Ливны, Орловской губернии. Но эта ссылка оказалась одним из самых светлых и безмятежных периодов жизни Федора Васильевича. Рядом с ним была его восемнадцатилетняя супруга Екатерина Петровна, на которой он женился несколько месяцев назад и которую обожал и называл «ангелом с неба». С.Р. Воронцову он сообщает: «Жена моя заменяет мне все. В ней столько же кротости, сколь и твердости. Озабоченная исключительно моим счастьем, она радуется своему пребыванию в таком месте, где может вполне предаваться своей наклонности к умственным занятиям. Она очень сведующа в истории и литературе и владеет искусством рисования в совершенстве". Кроме того, Екатерина увлеклась резьбой по кости.

Ростопчин, большой любитель литературы и изящных искусств, был счастлив духовным единением с супругой и мирной гармонией усадебной жизни. Вскоре родился их первенец Сергей.

В 1796 году внезапно скончалась Екатерина II. Ростопчин в очерке "Последний день жизни императрицы Екатерины II" рассказывал, что Павел, приняв бразды правления, не отпускал его от себя и одному из сановников, не решавшемуся начать доклад при посторонним, сказал прямо: "Вот человек, от которого у меня нет ничего скрытного". Чины и награды посыпались па Ростопчина словно из рога изобилия. Павел назначил его своим генерал -адъютантом; после коронации Ростопчин получил чии генерал-лейтенанта, а через несколько месяцев был пожалован в действительные тайные советники. Его мундир украсили Анненская и Александровская орденские ленты. Сверх того Павел одаривал его имениями и крепостными, а под конец назначил членом совета императора.

П.А. Вяземский в "Характеристических заметках и воспоминаниях о графе Ростопчине" рассказывал, как Павел однажды поинтересовался у своего любимца: если его дальние предки в Крымской орде действительно были знатными людьми, то почему на Руси они не носили княжеского титула? Ростопчин отшутился: "А потому, что предок мой переселился в Россию зимою. Именитым татарам-пришельцам летним цари жаловали княжеское достоинство, а зимним — жаловали шубы". Решив восстановить историческую справедливость, Павел сделал Ростопчина графом Российской империи. Когда же романтически настроенному императору вздумалось осчастливить Россию, взяв под свою опеку Мальтийский рыцарский орден, Ростопчин был назначен великим канцлером ордена.



Но при своем импульсивном и откровенном характере Федору Васильевичу сложно было удержаться на тех придворных высотах, которых он так быстро достиг. Баварский дипломат Ф.-Г. де Брэ сообщал из России: "...Ростопчин, получивший с самого начала повышение, будет играть очень важную роль". Но вскоре де Брэ проницательно заметил: "Чем далее, тем труднее, будет ему удерживать свое положение возле такого вулкана, каков император". Стремясь заставить разнежившихся в "золотой век" Екатерины дворян не на словах, а на деле служить государственному благу и почувствовав их глухое сопротивление, рассерженный Павел прибегал к самым жестким средствам, забыв всякую меру и осторожность. Де Брэ писал: "Некогда столь блестящий и оживленный Петербург производит впечатление города, окаменевшего от ужаса. Ежедневно узнают, что тот-то смещен, такой-то арестован, третий выслан, — и все по неизвестным причинам". Павлу повсюду, даже в собственной семье, чудились измены. Л.А. Ростопчина в "Семейной хронике" сообщала, будто в 1799 году Павел поручил Ростопчину составить рескрипт о заточении императрицы Марии Федоровны в Соловецкий монастырь и о признании незаконными двух ее последних сыновей. Изумленный Ростопчин, зная, что гневливый император не потерпит возражений, с поклоном удалился. Но дав Павлу несколько остыть, он вместо чернового проекта послал ему письмо: "Государь! Ваше приказание исполнено, и я занят составлением рокового указа. Буду иметь несчастье представить Вам его завтра. Да не допустит Вас Господь его подписать и дать истории страницу, которая покроет позором все Ваше царствование. Бог даровал Вам все, чтобы пользоваться счастьем и приобщить к нему весь мир, но Вы при жизни создали себе ад и добровольно обрекли себя на него. Я слишком смел, я рискую себя погубить, но я найду утешение в опале, чувствуя себя достойным Ваших милостей и своей чести". Через некоторое время император прислал ему записку: "Вы ужасный человек, по вы правы, пусть больше об этом не будет речи". Но не всегда магия красноречия Ростопчина воздействовала на Павла. Вокруг императора уже плелись нити заговора, и он это чувствовал. Но, к несчастью, свои удары направлял не на тех, кто составлял для него реальную угрозу, а на тех, кто мог бы стать ему поддержкой. Настала очередь и Ростопчина. С 1799 по февраль 1801 года он управлял Коллегией иностранных дел. Рыцарь Мальтийского ордена аббат Жоржель так характеризовал Ростопчина и качестве министра иностранных дел: "Его знания уступают его уму, который отличается тонкостью, гибкостью, проницательностью и изворотливостью. Он занял этот пост, ничего не понимая в дипломатии, но его гибкость понравилась Павлу I и заменила ему знания". Аббат отметил еще один талант Ростопчина: "Этот министр умеет необыкновенно искусно выведывать тайны, — в его положении весьма ценное качество". По рассказу Жоржеля, общительный и умевший блеснуть остроумием Ростопчин в то же время избегал давать личные аудиенции иностранным послам, особенно в сложных политических ситуациях: "Граф Ростопчин, нисколько не обманывавшийся на свой счет, чувствовал, что, несмотря на свой проницательный ум, непринужденность и обворожительные манеры, он не имеет достаточной глубины и достаточных знаний, чтобы с пользой для дела обсуждать крупные государственные вопросы с людьми, обладавшими большим опытом. Без сомнения, в этом кроется причина его недосягаемости и усвоенной им манеры держать себя, которая позволяет ему избегать всех затруднений, создаваемых его неопытностью в дипломатии.» Федору Васильевичу приходилось рассчитывать лишь на добросовестность и дружную слаженность работы своих сотрудников. Достигать этого было непросто. Конфликт с графом П .А. Паленом, который умело восстанавливал императора против Ростопчина, окончательно вывел Федора Васильевича от себя. В одном из писем 17 февраля 1801 года он с горечью признавался: "Я решился просить Государя об увольнении. Я не в силах долее бороться против каверз и клеветы и оставаться в общество негодяев, которым я неугоден и которые, видя мою неподкупность, подозревают, и не без основания, что я противодействую их видам". На другой же день он получил отставку и вскоре был выслан из Петербурга. Правда по рассказу Л.Л. Ростопчиной, император опомнился и послал Федору Васильевичу эстафету: "Вы мне нужны, приезжайте скорее. Павел". Но пока гонец разыскал Ростопчина в его подмосковном имении и пока тот добрался до Москвы, во «вторую столицу» пришла уже прозрачно завуалированная весть о скоропостижной кончине императора "от удара". Предлагалось считать его апоплексическим. Но в светских кругах поговаривали, что смертельный удар нанес монарху тяжелой табакеркой один из заговорщиков. А по главе заговора стоял тот самый граф Пален, которого Павел так опрометчиво предпочел Ростопчину.

С новым императором у Ростопчина отношения не складывались. Либеральные обещания Александра 1, составившие, по словам А.С. Пушкина, "дней Александровых прекрасное начало", Ростопчина не вдохновляли. Он был консервативен в своих взглядах. П.А. Вяземский так характеризовал его: "Монархист в полном значении слова, враг народных собраний и народной власти, вообще враг так называемых либеральных идей". В "якобинстве Ростопчин подозревал даже В.А. Жуковского и П.А. Вяземского, к М.М. Сперанскому с его реформаторскими проектами относился резко враждебно. Федор Васильевич не был склонен к мистике, не терпел масонов и в записке 1811 года уверял великую княгиню Екатерину Павловну, что это общество "столь же достойное презрения, сколь опасное". И в то же время он не порывал искренней дружбы с известным масоном А.Ф.Лабзиным, переписывался и искал личной встречи с просветителем Н.И. Новиковым. Недаром Вяземский замечал: "В графе Ростопчине было несколько Ростопчиных. Подобная разнородность довольно присуща русской натуре".

Остроумный и темпераментный Ростопчин был душой московских салонов. А.Я. Булгаков, служивший впоследствии под его началом, писал: "Нельзя было

не удивляться обширной его памяти, любезности, остроте и особенному дару слова, коим одарен он был от природы". М.А. Дмитриев признавался: "Разговор его был всегда оригинален и занимателен. Это был один из тех умных людей, которые умеют сказать что-нибудь интересное даже и о погоде. Об остроумии его и говорить нечего: оно всем известно..." У Ростопчина была репутация отчаянного русофила. В 1806 году он анонимно выпустил книгу "Плуг и соха", направленную против опытов Калужского помещика Д.М. Полторацкого, который пропагандировал английскуюсистему земледелия и обработку обработку земли плугом.

Федор Васильевич удачно хозяйствовал в своем подмосковном имении Вороново. У него был прекрасный конный завод, на скотном дворе выращивались элитные породы крупного рогатого скота. В 1810 году он сообщал Лабзину, что собирается открыть в Воронове табачную фабрику — "назло французам" — и снабжать Москву доморощенным табаком. В 1807 году по Москве разошлась в рукописи, а потом была напечатана и имела огромный успех брошюра Ростопчина "Мысли вслух на Красном крыльце", где от лица вымышленного помещика Силы Богатырева говорилось: "Господи помилуй? только и видишь, что молодежь, одетую, обутую по-французски; и словом, делом и помышлением французскую! Отечество их на Кузнецком мосту, а Царство Небесное — Париж". Высмеивая московские нравы, автор рассказывал: "Завелись филантропы и мизантропы. Филантропы любят людей, а разоряют мужиков, мизантропы от общества людей убегают в трактиры". Досталось и бальным модам светских дам: "Одеты, как мать наша Ева в раю — сущие вывески торговой бани, либо мясного ряда!" В 1808 году на сцене московского императорского театра шла пьеса Ростопчина "Вести или убитый живой", в которой были такие слова «Я люблю все русское, и если бы не был, то желал бы быть русским, ибо ничего лучше и славнее не знаю". В 1809 году в Москву приехал молодой художник О.А. Кипренский, в судьбе которого Ростопчин принял живое участие. Но узнав, что Кипренский хлопочет о заграничной поездке, Федор Васильевич 22 декабря 1810 года с неудовольствием писал Лабзину: "Куда наш безрассудный Орест стремится! По его — для приобретения совершенства, а по-моему — для обретения погибели». И в то же время управляющими имений самого Ростопчина были итальянец Тончи и швед Брокер, конный завод возглавлял англичанин Андерсон, домашними докторами неизменно были иностранцы, обеды в ростопчинском московском доме готовил повар-бельгиец, а воспитание своих детей Ростопчин без раздумий доверил французу-эмигранту. Противоречия - вполне а духе эпохи и непоследовательного ростопчинского характера. Но пожалуй, самым ярким контрастом аффектированному русофильству Федора Васильевича была его собственная супруга.

Рядом со своим шумным, говорливым, экспансивным мужем, неизменно овладевавшим вниманием общества, где бы он ни появлялся, Екатерина Петровна, молчаливая, скромно одетая, даже в собственном доме казалась незаметной служанкой. На портрете, сделанном Кипренским, Екатерина Петровна предстает женщиной-загадкой. Она одета в свое скромное повседневное платье, волосы скрыты чепцом. Все внимание художник сосредоточил на ее больших темных глазах, взгляд которых обращен словно внутрь себя. В этом взгляде удивительным образом сочетаются женская хрупкость, душевная уязвимость и тайная сила, свойственная фанатикам. Кипренский, сам того не ведая, предсказал в этом портрете многое, что в будущем определит скрытую для посторонних драму, разыгравшуюся в семье Ростопчиных.

Ростопчин не верил долговечности Тильзитского мира. Он писал Лабзину 12 июня 1811 года: "Лето пропадет, а осенью он явится на Север бичем Господним и станет хлестать нещадно. Россия ему важней Гишпании <...> Его политика — разорять и покорять, и война есть его престол". Федор Васильевич ошибся на год: наполеоновские войска вторглись в Россию летом 1812 года. Незадолго перед этим в конце мая Александр I назначил Ростопчина генерал-губернатором Москвы, написав ему: "Я рассчитываю на вас и верю, что вы оправдаете мое доверие". Ростопчин развил бурную деятельность, начав с самых неожиданных мер. Прежде всего он позаботился о нравственности москвичей, предписав все трактиры и рестораны очистить от распутных женщин н запирать в десять часов вечера. Потом проехал по лавкам, проверяя точность весов и мер и нагнав страху на московское купечество. Наказал квартального надзирателя, уличенного в вымогательстве. А заодно для острастки устроил разнос всей полиции, о чем сам рассказывал: "Я объявил полицейским чинам, которых было до 300, что я ничего им не спущу и чтобы они не думали скрывать от меня свои плутни". Он сам ежедневно принимал просителей, тут же разбирал их дела и выносил резолюции. А потом озабоченно сновал по Москве, распекая, грозя, обещая, воодушевляя... (См.: Маслов А. Забытый приказ графа Федора Ростопчина // Московский журнал, 1992, № 9. С.14).

После вялого губернаторства старого и больного И.В. Гудовича неслыханная энергия Федора Васильевича поразила москвичей. Кроме того он был человеком предельной честности, не терпел лести и угодничества, к нему нельзя было подступиться с подарком. М.А. Волкова, не склонная вначале симпатизировать Ростопчину, вскоре писала знакомой: "Ростопчин отлично действует, за это я его полюбила более, чем ты когда-либо любила его". Но самым необычайным было то, что генерал-губернатор снизошел до объяснений с обывателями посредством своих знаменитых афишек. В них представитель власти заговорил неожиданно ухарским, скоморошьим языком, которым приводили в восторг толпу балаганные "деды" на масленичных гуляньях. Первая афишка повествовала о бравом мещанине Корнюшке Чигирине, который укорял французского императора: "Полно тебе фиглярить; вить солдаты-то твои карлики да щегольки ни тулупа, ни рукавиц, ни малахая, ни онуч не наденут. Ну где им русское житье-бытье вынести? От капусты раздуются, от каши перелопаются, от щей задохнутся, а которые в зиму-то и останутся, так крещенские морозы поморят". М.А. Дмитриев писал по поводу ростопчинских афишек: "Это тоже мастерская, неподражаемая вещь в своем роде! Никогда еще лицо правительственное не говорило таким языком к народу! "

По мере того как французы продвигались к Москве, деятельность Ростопчина становилась все лихорадочней, а тон афишек все бодрей. "Слава Богу!— говорилось в одной из них, — Все у нас в Москве хорошо и спокойно. Хлеб не дорожает и мясо дешевеет". И в то же время он эвакуировал в спешном порядке московские архивы, ценности, церковные святыни, собирал ополчение. А заодно принялся выдворять из Москвы всех жителей иностранного происхождения. В письме П.А. Толстому 4 августа 1812 года он сообщал: "Вооружения идут своим порядком, а у меня также все спокойно, как и при вас; только я принужден был начать сечь французов". И начал со своего собственного повара, которого высек публично, обвинив в шпионаже. На самом же деле бедняга был виновен лишь в том, что случайно упомянул в кухне имя Наполеона. В глубине души генерал-губернатор отлично сознавал, что многие его действия были рассчитанными на публику дешевыми эффектами. Состоятельные москвичи не верили в их спасительность и дружно покидали обреченный город. Но простонародье, которому деться было некуда, утешалось, видя в эксцентричных губернаторских мерах залог неустанной заботы властей о безопасности Москвы. Недаром Ростопчин в письме М.С. Воронцову от 28 апреля 1813 года вспоминал: "Могу вас уверить, что. Магомет был менее любим и уважаем, нежели я в течение августа месяца, и все достигалось словами, отчасти шарлатанством..."

Самым большим шарлатанством была работа над новым "секретным оружием" — флотилией воздушных шаров, которые должны были во время боя

поднять солдат для массированного обстрела противника с воздуха. Азартный и увлекающийся Ростопчин сумел и императора зажечь этой химерической идеей. Он писал 30 июня 1812 года Александру I о своих отношениях с изготовителем шара Ф. Леппихом: "Я подружился с Леппихом, который меня тоже полюбил; а машину его люблю, как собственное дитя". И хотя царь просил соблюдать строжайшую тайну, Ростопчин не удержался, чтобы не похвастаться в очередной афишке: "Здесь мне поручено от Государя было сделать большой шар, на котором 50 человек полетят, куда захотят, и по ветру, н против ветра; а что от него будет, знаете и порадуетесь". Но на испытаниях пробный шар едва поднял двух человек и оказался почти неуправляем. В гневе Ростопчин отписал царю, что "Леппих — сумасшедший шарлатан". А в это время Наполеон уже был под Москвой.

Назначенный главнокомандующим М.И. Кутузов, готовясь оборонять Москву, требовал от Ростопчина срочной присылки шанцевого инструмента (топоров, лопат и т.д. ), а также подвод для транспортировки боеприпасов и раненых. Но губернатор на деле оказался не так расторопен, как на словах и постоянно запаздывал. Обоз с лопатами, который ожидал Кутузов накануне Бородина, прибыл в самый день сражения, а подводы для раненых оказались в распоряжении фельдмаршала через два дня после боя. Кутузову приходилось рассчитывать лишь на собственные силы. И тем не менее после Бородина он намеревался оборонять Москву до последней возможности, о чем писал и царю, и Ростопчину. Он не звал что все последние возможности были уже исчерпаны. Под самой Москвой 30 августа Кутузов получил послание Александра I: царь не позволил ему использовать собранные резервные полки, которые прикрывали путь на Петербург, и для пополнения истаявшего в Бородинской битве войска счел достаточным обещанное Ростопчиным ополчение в количестве 80 тысяч человек. Но выяснилось, что московский губернатор, отправив еще к Бородину 25822 человека, более ничем не располагал. Зато он в афишке обнадежил москвичей: "...светлейший говорит, что Москву до последней капли крови защищать будет и готов хоть на улицах ее драться. " И призывал жителей вооружиться и быть готовыми вместе с армией защищать свой город. А 31 августа москвичи читали последнюю афишку: "Я завтра рано еду к светлейшему князю, чтобы с ним переговорить, действовать и помогать войскам истреблять злодеев. Станем и мы из них дух искоренять и этих гостей к черту отправлять. Я приеду назад к обеду, и примемся за дело, доделаем и злодеев отделаем". 1 сентября он действительно явился в Фили, покрутился возле избы, где шли жаркие дебаты о судьбе Москвы, и повернул назад. Здесь пылкое красноречие Ростопчина было неуместным. Военные потребовали бы от него точного отчета о наличии транспортных средств, боеприпасов, лошадей, о количестве ополченцев. Губернатору нечего было им ответить.

На другой день русские войска начали отступать за Москву. За ними потянулись все, кто имел возможность уехать. В числе последних покидал город Ростопчин, В "Заметках о 1812 годе" он писал: "У заставы мне не легко было пройти, благодаря громадному числу повозок и войск, стремившихся выйти из города. В то самое мгновение, как я оказался по ту сторону заставы, в Кремле были произведены три пушечных выстрела, чтобы разогнать собравшуюся там чернь. Эти выстрелы были знаком занятия столицы неприятелем н известили меня, что я уже более не глава ее. Я повернул коня и почтительно поклонился первопрестольному русскому граду". С уверенностью Ростопчин подводил итоги своего губернаторства: "Я исполнил свой долг, совесть моя молчала, мое поведение было безукоризненно, ничто не тяготело на душе моей". Его не смущало, что та чернь, которую расстреливали французы в Кремле, собралась защищать московскую святыню, вдохновленная его призывами. Отступая с войсками, Ростопчин сам сжег свой великолепный дом в Воронове, чтобы там не мог поживиться неприятель. И, достигнув Владимира, от всех переживаний слег в жестокой горячке. А между тем измена подстерегала его в собственной семье. В Воронове жил доктор-англичанин, атеист по убеждениям. Екатерина Петровна, тоже равнодушная в молодости к религии, любила с ним беседовать. Однажды доктор неудачно упал с лошади и, умирая, успел сказать Екатерине Петровне, что прозрел и уверился в существовании Божием, но слишком поздно, поэтому его душе не будет прощения. Это произвело на Ростопчину огромное впечатление. Ее внучка Лидия Андреевна писала: "В ночь, последовавшую за его смертью, у графини было видение. Рассказывают будто ей явился доктор, окруженный адским пламенем <...> Утром ее нашли в обмороке, лежавшей на полу. Придя в себя она обнаружила признаки сильного нервного расстройства и, к общему удивлению, отправилась в церковь в конце парка. Домой она вернулась смущенная и разочарованная... Она плохо владела русским языком, а церковнославянский был ей вовсе чужд. Графиня ничего не поняла в православном богослужении, не могла уразуметь слова молитв и предпочла искать Бога с помощью иезуитов-католиков. Около 1810 года она негласно приняла католичество. Аббат Сюрюг, служивший при церкви святого Людовика, расположенной возле дома Ростопчиных на Лубянке, сообщал знакомому: "Несмотря на мое строгое запрещение и все мои убеждения, она открыла тайну мужу. Можете себе представить, как он принял подобное признание. Он ей сказал: "Ты совершила бесчестный поступок". Чтобы избежать публичного скандала и не повредить репутации мужа, Екатерина Петровна приглашала аббата в те дни, когда у них собирались гости. Под видом светской беседы она прогуливалась с ним по обширным анфиладам комнат, улучала момент для исповеди и причастия, а потом возвращалась к гостям, продолжая играть роль радушной хозяйки дома.

Гроза 1812 года на время вернула прежнее согласие в ростопчинскую семью, сплотив всех общими переживаниями. Захваченный патриотическим порывом, всколыхнувшим вое русское общество, семнадцатилетний сын Ростопчина Сергей уходит в армию, став адъютантом Барклая-де-Толли. Он сразу возмужал и стал серьезней. Император писал 24мая 1812 года Ростопчину: "Я видел сегодня вашего сына; он красивый молодой человек и по-видимому обещает быть хорошим слугою государства". В Бородинском сражении Сергей получил сильную контузию. Отец, встретившийся сним в ставке Кутузова, сообщал Екатерине Петровне, заблаговременно уехавшей в Ярославль: "Друг мой, это достойный молодой человек. Он вовсе не таков, каким мы его считали". Видя вокруг разрушения, страдания, гибель, Ростопчин признавался жене: "Мое счастье в тебе и в наших детях". В письмах этого времени он адресует Екатерине Петровне самые нежные, самые трогательные обращения, называет ее "достойнейшей из матерей и благороднейшей женщиной в мире". Как только французы начали отступление, Ростопчин вернулся в Москву и 1 ноября 1812 года писал жене: "Возвращайся в разрушенный город, в ограбленный дом, к обожающему тебя и уважающему тебя превыше всякого выражения мужу". Ей в то время было уже 35 лет, и она родила шестерых детей, двое из которых умерли в младенчестве. В 1813 году родился последний сын Андрей.

Губернаторствовать в городе, превращенном в сплошное пепелище, наполненном отчаянно бедствующими, молящими о помощи жителями, было мучительно. Для восстановления Москвы требовались большие средства. А правительство, упивавшееся победой над Наполеоном, менее всего способно было думать о своем разоренном народе. Возмущенный Ростопчин 26 января 1813 года писал Воронцовым: "Что народу памятник из пушек и храм Христа Спасителя? До сего времени у меня нет ни копейки для бедных, и если бы не остатки чрезвычайных сумм и мои собственные деньги, верных пять тысяч человек умерло бы от голода и нищеты. Кутузов сказал великую и скромную истину: "Государь, Бог велик". Но никто не знает, входит ли в его намерение спасение России во второй раз.". Федор Васильевич признавался: "Я рассчитываю оставить почетное место, которое занимаю, ибо я устал от равнодушия правительства к городу, который был убежищем для его государей". В августе 1814 года Ростопчин отправился в Петербург, чтобы подать прошение об отставке. Царь удостоил его милостивой аудиенции, но удерживать не стал. Однако, чтобы сгладить впечатление, похвалил Сергея, служившего в Твери при дворе великой княгини Екатерины Павловны: "Он хладнокровен и истинно храбр, он очень умен, и вообще это выдающийся человек". Правда, Ростопчина назначили членом Государственного совета. Но эта должность была почетной формальностью, его присутствия на заседаниях не требовали; предполагалось, что он останется жить в Москве.

Ростопчин решил посвятить себя семье и отправился вместе с детьми в заграничное путешествие. Где бы Федор Васильевич ни появлялся, он неизменно привлекал к себе всеобщее внимание. Короли Пруссии, Англии и Франции принимали его с подчеркнутым уважением. А его приезд в Париж произвел фурор. В свое время Наполеон уверял, что московский губернатор сам зажег подвластный ему город. В послании Наполеона Александру 1, отправленном 22 сентября 1812 года, говорилось: "Прекрасная, великолепная Москва уже не существует. Ростопчин ее сжег". И хотя в Париже Федор Васильевич издал брошюру "Правда о пожаре Москвы", в которой категорически открещивался от лавров Герострата, европейцы не очень-то этому верили. Репутация "неистового варвара" в глазах парижан придавала и без того колоритной личности Ростопчина особую привлекательность. Ростопчин рассказывал: "Я пользовался здесь успехом, какого не имел ни один иностранец. Я внушал интерес, какой вызывает слои или морское чудовище".

Но как раз в это послевоенное время уютный мир семьи, которым Ростопчин так дорожил, начал трещать по всем швам. В 1819 году вышли замуж две старшие дочери графа: Наталья за Д.В. Нарышкина, Софья за графа Е.Сегюра. Причем тогда и выяснилось, что Софью мать успела сделать ревностной католичкой. Именно поэтому она связала свою судьбу с иностранцем и навек распростилась с родной землей. Сергей, хоть и подавал большие надежды, но карьеры не сделал, ушел в отставку и, попав за границу, ударился в такой разгул, что у отца совсем опустились руки. Сначала он пытался увещевать сына и терпеливо платил его бесконечные долги, но наконец разозлился и лишил Сергея материальной поддержки. Тот вскоре оказался в парижской долговой тюрьме. Отец не хотел даже имени его слышать. В Москве начали поговаривать, что молодой граф в отчаянии покончил с собой. А.Я. Булгаков 10 ноября 1821 года писал своему брату: "И здесь, брат, носятся давно слухи, что сын графа Ростопчина восприял кончину Иуды. Жаль, что этот молодой человек испортился, но он до того довел себя, что ежели подлинно умрет, жалеть о нем никто не будет, да и не должно". Но вскоре Булгаков узнал наверняка: "Ну, сударь, о Ростопчине все неправда <...> Блудный сын, напротив того, покаялся, признался, что должен в Париже 95 тысяч франков; отец платит за него и выручает из Сент-Пелажи. Я не думаю, что он исправится двухлетним заключением и, верно, пустится на новые проказы". Прогноз Булгакова оправдался: 1 августа 1822 года он сообщал брату, что Сергей, "живший после Сент-Пелажи в Ницце, и там наделал долги и шалости". Потерявший терпение отец окончательно порвал отношения с Сергеем и чуть не проклял его.

Когда в 1823 году Ростопчин вернулся в Россию, оказалось, что за период долгого отсутствия москвичи не забыли его, даже наоборот. Они устроили ему демонстративно помпезную встречу. Булгаков в письме 18 сентября 1823 года сообщал, что на следующее утро после приезда Ростопчина па поклон к нему явились сам губернатор, полицмейстеры, "почти весь Сенат и все знакомые". Не успел граф выйти из дома, как "мужик один, и ему незнакомый, подошел к нему и стал целовать у него руки, говоря: "Батюшка, ты опять с нами! Слава Богу, что ты воротился; только стар стал!" По возвращении Ростопчин сразу же попросил уволить его от мифической должности члена Государственного совета и под своим литографированным портретом, сделанным Кипренским, написал: "Без дела и без скуки Сижу, поджавши руки". Теперь единственной его отрадой была младшая дочь, семнадцатилетняя Лиза, отличавшаяся удивительной красотой, умом и добротой. Ростопчин в ней души не чаял. Булгаков 21 сентября 1823 года писал брату: "Он для утешения Лизы своей хочет давать балы всякую неделю". Ростопчин не подозревал, что его любимица была уже обречена. Случайная простуда, сначала не вызывавшая у домашних особых беспокойств, перешла в скоротечную чахотку, и в марте 1824 года Лиза скончалась. Горе Ростопчина было беспредельным. Булгаков сообщал: "Он душу раздирает, скитается, как тень, счастье, что много плачет". Знакомые опасались за его рассудок. Супруга же вместо поддержки и участия нанесла ему новый удар. Зная о приближении кончины дочери, ночью она убедила мужа уйти к себе отдохнуть, уверив, что Лизе лучше. И тут же послала за католическим священником. Впоследствии Л.А. Ростопчиной прислуга поведала, что мать пыталась насильно приобщить Лизу к католичеству и вложить в ее губы принесенное аббатом причастие: "Последним усилием Лиза вырвалась, выплюнула причастие с потоком крови и упала мертвой". Зато утром Екатерина Петровна объявила мужу, что дочь следует отпевать по католическому обряду. А сестре, разделявшей ее религиозные воззрения, послала записку: "Сестра! Поздравь меня. Лиза умерла, но она умерла католичкой". Ростопчин резонно заявил, что накануне смерти дочь при нем исповедалась и соборовалась как православная, не проявляя желания переменить веру. Каждый из супругов послал за священником. Представители православной и католической церкви, столкнувшись у гроба Лизы, повели себя достойно: отказались от выяснения отношений и оба молча удалились. В дело вмешался сам митрополит Филарет, распорядившийся похоронить Лизу по православному обряду.

Жизнь в опустевшем доме, рядом с сумасбродной супругой, видевшей в муже "еретика", потеряла для Ростопчина всякий смысл. Недаром в своем очерке "Жизнь Ростопчина, списанная с натуры в десять минут", он признавался: "Мне были противны набожные женщины с молитвой на языке и с интригой в уме". К тому же назрел серьезный конфликт и в его отношениях с вороновскими мужиками. Во время Отечественной войны Ростопчин восхищался самоотверженностью крестьян-партизан и писал Воронцовым: "Вот это герои! Позавидуем им и похвалимся, что мы их соотечественники". Но как только "герои" вернулись к сохе, крепостнические интересы возобладали над патриотическими сантиментами. И вновь приступивший к обязанностям губернатора Ростопчин первым делом распространил по окрестным селениям воззвание, угрожающее скорой расправой тому, кто выйдет из повиновения господам или покусится на оставленное без присмотра барское добро: "По возвращении моем в Москву узнал я, что вы, недовольны быв тем, что ездили и таскали, что попалось, на пепелище, еще вздумали грабить домы господ своих по деревням и выходить из послушания. Уже многих зачинщиков привезли сюда". Весной 1824 года "смута" поднялась в его собственном имении. Булгаков 30 мая писал брату, что из Воронова пришли 25 мужиков, требуя, чтобы Ростопчин перевел их с барщины на оброк: "Граф их прогнал, дав слово, что покуда он жив, они на оброке не будут и что ежели не уймутся, то сошлет их на поселение". Тогда все крестьяне дружно отказались от работ. Граф обратился к губернатору, и тот усмирил "бунтовщиков".

В конце 1825 года Ростопчин тяжело заболел. В это время случилось странное происшествие. С надписи над графскими воротами, обозначавшей золочеными литерами, чей это дом. упала начальная буква имени Ростопчина - Ф. Наняли мастера, чтобы заменить букву, но тот, едва взявшись за дело, скоропостижно скончался. Федор Васильевич увидел в этом недоброе предзнаменование. Причастившись и соборовавшись 27 декабря, он раздал своим друзьям памятные подарки, подписал слугам вольную, "весь дом наградил царски", по свидетельству Булгакова, и просил священника похоронить его возле Лизы, просто, без пышных церемоний и многолюдной толпы. Но его мощный организм сопротивлялся еще более двадцати дней. Федор Васильевич скончался 18 января 1826 года. В последние минуты рядом с ним были друзья, но Екатерина Петровна закрылась у себя, сославшись на головную боль. В похоронах мужа она не участвовала. Булгаков писал брату 20 января 1826 года: "Графиня не выходила не только в церковь (она католичка), но даже в доме, к молитве, когда тело навсегда оставляло земное жилище свое". А в письме 29 января признавался: "Бедный граф был совершенный мученик этой капризницы". Ростопчин, перед смертью простивший даже Сергея и позаботившийся о его обеспечение, в завещании лишил жену всего, оставив ей только Вороново. Своего малолетнего сына Андрея он распорядился передать опекунам. Царь сам занялся судьбой мальчика, поместив его в Пажеский корпус.

Зато сбылись чаяния вороновских мужиков: графиня сразу же отпустила их на оброк. Однако и тут Ростопчина вместо благодарности умудрилась снискать неприязнь крестьян. Она так допекла их назиданиями о спасительности истинной католической веры, а управляющий так досаждал господскими работами в дни религиозных праздников, не почитавшихся католической церковью, что результатом стали доносы московскому генерал-прокурору и митрополиту Филарету. Следствие выяснило, что в одном из павильонов вороновского парка был устроен католический храм, в котором служил живший у графини аббат. Кроме того, у нее был пансион для двенадцати дворянских девочек-сирот, которых она сделала католичками. Но Синод предпочел замять готовый разразиться скандал. С.М. Загоскин видел Екатерину Петровну, когда ей пошел девятый десяток и она доживала свои дни в доме женатого сына Андрея. Загоскин рассказывал, что она "была высокого роста, крепкого телосложения и отличалась грубыми, неприятными чертами лица и огромными выпуклыми глазами. Она одевалась по моде 20-х годов, но ходила не иначе, как в черном платье и вяленых туфлях. Темные волосы се, почти без седины, были обстрижены, всклокочены и щетинисты, а уши огромного размера <...> Почти не выходя из дома, она в течение дня развлекалась двумя ручными попугаями, которых носила на пальцах, сталкивая их лбами и потешаясь неистовыми их криками". Загоскин заключал: "Такой дикой, неприветливой старой дамы я никогда и нигде более не встречал". И какой контраст составляла она своему мужу, которому москвичи великодушно прощали все его ошибки, заблуждения и фанфаронство ради его открытого нрава, общительности и веселого остроумия.

Ростопчин сам не скрывал, что он был соткан из противоречий: "Я был упрям, как лошак, капризен, как кокетка, весел, как дитя, ленив, как сурок, деятелен, как Бонапарте: но все это когда и как мневздумается <...>"

А еще он оставил стихотворную автобиографию, в которой так подводил итоги своей жизни:

Ростом велик,

Лицом калмык,

Плешив,


Не спесив,

Сердцем прям,

Умом упрям,

На деле молодец.

Но смерть — мах!

Я стал прах,



Вот и конец!

Л.Н.Толстой в романе "Война и мир" нарисовал облик "московского властелина", не пожалев едкой иронии. П.А. Вяземский в "Воспоминаниях о 1812 годе" полемизировал с Толстым, стараясь реабилитировать Ростопчина. Как бы то ни было, Федор Васильевич вписал свою страницу в историю Москвы, и без его яркой, колоритной фигуры уже невозможно представить прошлое этого города.


Смотрите также:
И. В. Грачева "Я родился, не зная для чего, а мои родители радовались, сами не зная чему", так начал рассказ
227.46kb.
1 стр.
Конкурентная Разведка Каждое утро в Африке просыпается газель, зная, что она должна бежать быстрее льва либо погибнуть. Каждое утро просыпается лев, зная, что нужно догнать самую медлительную газель либо умереть от голода
44.32kb.
1 стр.
Рассказ в «Вечерах на хуторе близ Диканьки»
14.23kb.
1 стр.
Конспект. Спектры, спектральный анализ
110.4kb.
1 стр.
Социальное как иррациональное? (Диагнозы 1990 года)
409.07kb.
3 стр.
Мужчины: лечение и предупреждение заболеваний
1349.62kb.
5 стр.
Статья Клуба либеральной молодежи, liberal. Kg 1
257.23kb.
1 стр.
Занятие №12. Задание к занятию №12. Тема: Гормоны. Актуальность темы
256.89kb.
1 стр.
Сказка для очищения души и тела) о горшке
1890.13kb.
13 стр.
Урок проводится при изучении темы: «Электрические явления» -физика, «Периодический закон и периодическая таблица химических элементов Д. И. Менделеева. Строение атома.»
84.14kb.
1 стр.
Лекция №6. Расчет переходных процессов с использованием интеграла Дюамеля. Метод переменных состояния
64.68kb.
1 стр.
1. Основные черты религии Ханаана-Финикии. Отличие финикийских религиозных форм от месопотамских
574.06kb.
4 стр.