Главная страница 1страница 2страница 3страница 4
ольший вес, чем другим рыцарям, каким бы благородным происхождением они ни обладали, и какими бы доблестными они ни были. С другой стороны, Мэлори не пытается идеализировать рыцарства, либо рефлектировать его реальный исторический контекст. Дисциплина и покровительство не наделяются в его текстах «положительной» или «отрицательной» функциями. В отличие от реально существовавших в истории 'affinities' – покровительствуемых рыцарских военных групп – рыцари Мэлори действуют в одиночку, но ради общего блага, благодаря чему аристократ обретает почести и особый культурный «иммунитет». Подобное одиночество продиктовано следованием кодексу чести – понятию, общественному по своей природе, но сугубо личному по способу и динамике обретения. «Честь», по свидетельству историка М. Джеймса, была источником многих беспорядков во времена Мэлори27. Проблема коренилась в рыцарском типе ментальности, где «честь» выступала в качестве доминанты. «Честь», возникшая в длительном процессе становления военной и рыцарской традиции, характеризовалась, прежде всего, духом соревнования; она подразумевала то состояние дел, при котором насилие становилось естественным и оправданным. «Честь» и легитимизировала политику насилия, и служила средством ее укрепления с позиций морали; посредством «чести» рыцари учат окружающий мир рыцарской добродетели. У Мэлори среди них первостепенная роль принадлежит сэру Ланселоту. В условной «Повести III» винчестерской рукописи, дух соревнования обретают черты Ланселота как идеальной модели. Условная «Повесть IV» посвящена Гаррету, который становится воплощенной моделью «славы» в контексте повествования о «славном неизвестном» (бывшим уже в XIII веке общим местом ряда рыцарских романов, например «Рыцаря со Львом» Кретьена де Труа). Он – пришелец, сила которого представляет угрозу двору, поэтому должна быть каким-либо образом «поглощена», культивирована аристократическим сообществом. «Славный неизвестный» должен доказать, что он этого достоин; открыть свое имя; стать вельможей. Лишь после этого с ним желает познакомиться король (Артур), у которого для «славного» припасена похвала. Ю.М. Лотман писал, что «honneur» и «gloire», употребляемые «в паре как двуединая формула», глубоко различны по смыслу, и их «различия <…> сводятся к противопоставлению вещи в знаковой функции и слова, также выполняющего роль социального знака»28. Материал исследования подтверждает справедливость этого замечания. В «романе» Мэлори о Гаррете, по сути, разыгрывается в лицах миф о возможности репродуцирования славы в обход беспорядка и беззакония, определивший формы проявления американской артурианы в XIX-XX вв., включая организацию «Рыцарей труда» и юношеские клубы «Рыцарей короля Артура».

Раздел I.3, «"Королевские идиллии" Альфреда Теннисона как отражение гендерных противоречий в викторианском социуме», построен на анализе самой дерзновенной и масштабной авторской артурианы британcкого происхождения, которая стала предметом «культурной войны» Старого и Нового света на рубеже XIX и ХХ вв., и, по сути, определила пути американской рецепции не только легенды об Артуре в следующем, XX веке, но – по принципу синекдохи – всего британского историко-культурного пласта, который принято именовать “The Matter of Britain”. Цикл «артуровских» поэм Теннисона превращается, при определенном угле рассмотрения, в анализ социокультурных проблем викторианства, которые Теннисон-оратор видел в «необходимости обеспечения бедняка жильем и образованием, прежде превращения бедняка в нашего хозяина, и возможности высшего образования для женщин»29, а Теннисон-поэт (как и Теннисон-личность) – в необходимости окончательного осознания женщинами, что достигнуть своего предназначения они могут лишь посредством мужчины, помогая ему во всем и принимая патриархальное устройство общества. Социолог Кейт Миллет остроумно изобличила закодированную в семантическом пространстве «артуровских» поэм Теннисона идеологию, за которой стоит беспокойство мужского рода, провидящего эпоху ослабления своей значимости30. Феномен страха мужчин викторианской Англии перед сексуальностью женщин засвидетельствован в ряде источников31. Теннисон был одним из тех, кто подобный страх испытывал32; более того, современники нетерпимо относились к отношениям Теннисона с его «дорогим другом» Генри Артуром Халламом33.

Три поэмы из «Королевских идиллий», каждая по-своему, указывают пути создания системы безопасности, призванной оградить британскую патриархальность от женской угрозы. Образ Вивьен из поэмы «Мерлин и Вивьен» (Merlin and Vivien) можно рассматривать как гротескное отражение сексуальных отношений, практикуемых в семье, когда жена за свои сексуальные «одолжения» требует полного доверия мужа. Вивьен – не только женщина, активная в сексуальном плане; она также требует, чтобы мужчина поделился с нею своим, «мужским» знанием. Она бросает вызов не только мужской силе, но и патриархальной мудрости. Исследовано, что английская семья на пути к викторианству приобрела качество интровертности, когда весь мыслимый спектр чувств и переживаний локализовался в домашнем «ядре»34. В семье подобной структуры жена обладала реальной властью, потому что ведала домом и выступала «посредником» в удовлетворении всех физических потребностей семьи, связанных со здоровьем, едой и сексом. Именно в те времена назревала необходимость ослабить женскую власть при помощи идеологии; идеологии, которая позволила бы сохранить патриархальность. Идеология «спонсирует» – путем создания культурной протекции – произведения, подобные поэме «Герайнт и Энида» (Geraint and Enid), также включенной в «Королевские идиллии» версии 1859 года. Суть эротизма этой поэмы состоит не в поэтическом видении отношения полов, а в мужском нарциссизме. Мужское самолюбование, боязнь женственности и, как результат, контроль над женщиной – эти составляющие являются самыми важными для поддержания «нерва» патриархальности. Нарциссизм иного, нравственного порядка, очевиден в идиллии «Гиневра» (Guinevere), сосредоточенной на унижении Гиневры, пришедшим вслед за ее грехом. Сначала Гиневра становится послушницей в монастыре, а затем обманутый муж (Артур) заставляет ее покаяться. Уникально то, что в поэме происходит оценка личности Артура исходя из критериев Гиневры, основу которых составляет оскорбленная женская чувственность. Артур предстает бесчеловечным и бесчувственным. Гиневра поэмы Теннисона – заблудшая (в сексуальном плане) жена, которую прискорбные обстоятельства дисциплинируют и заставляют признать и собственный грех, и правоту мужского авторитета. Таков подразумеваемый смысл исполненного драматизма визуального образа Гиневры, простертой ниц у ног Артура. Ее поза напоминает «змеиную» позу Вивьен, ползущей к ногам Мерлина с целью совращения (поэма «Мерлин и Вивьен»).

«Королевскими идиллиями» восхищался принц Альберт; Глэдстон, рецензируя издание «Идиллий» 1859 г., отметил, что ни в истории, ни в словесности нельзя найти столь «благородное и могучее видение того, чем может быть человек»: ему, в частности, импонировала «ужасающая суровость» (awful severity) речей Артура35. С этими двумя влиятельнейшими либералами соглашалась мыслящая Англия викторианских времен: религиозный философ Макколей, герцог Аргайлшира, редактор журнала “The Times” и многие другие. Они были голосом той элиты, с мнением которой Теннисон считался; элита влияла на мнение читательской аудитории, которой владел Теннисон. Для людей подобного ранга политика сдерживания в области нравственного и политика патриархальности в отношениях с влиятельными женщинами века выступала в качестве абсолютной необходимости. Король Артур Теннисона стал эффективным орудием этой политики.

Глава II, «Инкорпорирование "Артуровской Легенды" в национальную культуру США», посвящена изучению характера взаимодействия и взаимовлияния американских артуровских текстов и американского социума. Глава исследует характерные составляющие культурного спора США с Великобританией как в работах литераторов (Твен, Лоуэлл), так и в клубных уставах, обращениях к молодежи, иллюстрированных изданиях для детей и юношества (Форбуш, Бэнкс, Пайл, Ланир), практике молодежных «артуровских» движений в США конца XIX – начала XX века (клубы Короля Артура, клубы Достигших Грааля, клубы Королев Авалона). Раздел II.1, «Диалог прошлого и настоящего в артуриане Марка Твена», во-первых, проясняет редко акцентируемые черты Твена-культуролога и Твена-социолога и, во-вторых, позволяет взглянуть через призму твеновской «деконструкции» британского мира на самосознание западной (в нашем случае – английской и американской) цивилизации.

Рефлексия сущности индустриальной цивилизации встречается не только у Твена. «Янки при дворе короля Артура» также не единственное произведение, в котором цивилизация подвергается критическому осмыслению. Словом sivilization (sic) Гек Финн, герой бессмертной эпопеи Твена, скептически обозначает цивилизацию как особую реальность, в которой повсеместно угнетается свобода человеческих существ. С одной стороны, роман-сатира «Янки при дворе короля Артура» свидетельствует о специфически демократическом видении Твеном культур Британии и Америки, о его тенденциозном понимании основ жизни наций, ставшей нелепой вследствие содружества – разных по своей сути – социальных систем с монстром индустрии. В своей сатире Твен охотно использует готовые дискурсивные формы, найденные в современных политических комментариях, книгах и статьях, посвященных становлению промышленного производства, книгах по деловому этикету и подобным образом утверждается в качестве «нового голоса» артуровской традиции. Этим голосом он высмеивает рыцарские и иные ценности, культивируемые многоуровневой общественной иерархией королевства Артура; этот голос является важной составляющей общей «непочтительной» интонации сатиры. С другой стороны, это непочтительное отношение к Прошлому невелико в пропорции к нападкам Твена на Настоящее. Первый удар Твен наносит традиционной, «вневременной» Британии. Иллюстратор книг Твена Д. Биэрдз замечательно передал это намерение, изобразив Мерлина («дешевого старого мошенника, бормочущего дурня», в подаче рассказчика) очень похожим на Теннисона. Комиссуемые Хэнком Морганом знатные «болваны» (chuckleheads) напоминают Принца Уэльского и кайзера Германии.

Злые деяния Морганы Ле Фей гротескно отражают некоторые из злоупотреблений, с которыми пытались бороться британские либералы XIX века, расширяя полномочия местного управления в ущерб влиянию государственного чиновничьего аппарата. В материале Твена о «драконовых» законах, регулирующих меру наказания за нарушение границ частных владений и браконьерства в (якобы) британском и европейском средневековье, британцы XIX века узнавали современные им «Законы об играх» (Game Laws)36. Схожим образом, нападки Твена на насаждаемые церковью суеверия и «хватку» церкви в вопросе выгодного использования труда прихожан, касаются не столько обычаев и практик средневековой католической церкви, сколько «государственной церкви» (Established Church), которую Твен называет католической всего несколько раз и как бы вскользь, чем придает его критике более универсальный и вневременной характер. Другая часть сатиры Твена касалась нелицеприятных вещей, которые могут ассоциироваться лишь с современной ему Америкой. Внимание к теме рабства в романе безошибочно указывает на Юг времен, предшествовавших Гражданской войне. Юг был родиной Твена. Твен-Клеменс вырос в городе Ганнибал в штате Миссури, где рабство было бытовой реальностью. В биографии Твена Д. Каплан высказал мысль о том, что Англия шестого века напоминает довоенный Юг37, причем не только по причине рабства. И в Англии VI века, и на довоенном Юге экономика была аграрной; в Англии VI века и на Юге США существовал свой кодекс рыцарства, причем кодекс сложный и изощренный38; и там, и здесь угадывается противостояние аграрному комплексу индустриализованной демократии. Старый порядок вещей разрушен гражданской войной на юге Англии, о котором идет речь в романе; и в том, и в другом случае можно говорить о чувстве горечи, вызванном утратой (пусть немногого) прекрасного и ценного, присущего «пропащему» Югу и погибшего вместе с ним.

В конце XIX века Твен ностальгирует и по старому доброму Югу, и по Камелоту времен Артура потому, что лишь в ушедших временах можно, например, встретить обладателей так называемого «наивного благородства» – таких, как Джим в «Гекльбери Финне» и Артур с Ланселотом в романе «Янки при дворе короля Артура». Отражая эту ностальгию, герой Твена Хэнк Морган находит преданного сподвижника в лице средневековой девы Сэнди. Но, пытаясь уйти от ностальгии, Твен обрушивает тяжеловесную критику на мироустройство «пропащих земель» средневековой Англии и довоенного Юга США. Рыцарство – и как институт, и как образ жизни – высмеивается на всем протяжении романа «Янки при дворе короля Артура». Рыцарство показано в качестве маски, за которой скрывается зло притеснителей (схожим образом, стилизованное под старину романов Вальтера Скотта «благородство» семейств, состоящих в кровной вражде в «Гекльберри Финне» было, по сути, личиной самолюбования и феноменальной глупости). Здесь, как и в случае с критикой Англии 80-х гг. XIX века, слышится не столько Твен-культуролог, сколько Твен-идеолог, говорящий об общих принципах человеческой свободы, о необходимости быть бдительными и защищать свободы, завоеванные в ходе Гражданской войны ценою лишений и потерь.



В равной мере радикальное давление ощущается и во второй части главы 33, где Хэнк, отменив торговую пошлину, рассуждает о том, какое замечательное будущее ожидает рабочего в эпоху трейд-юнионов. В этом рассуждении слышны отголоски оптимизма Твена по поводу созданной незадолго до того организации «Рыцарей труда» (Knights of Labor); сам пассаж в романе близок по духу и вокабуляру к речи «Новая династия», произнесенной Твеном в марте 1886 года. И Твен, и юнионисты используют метафоры, которые призваны отобразить притязания рабочего человека на культурную легитимность и участие в «творении» власти, которая раньше безраздельно принадлежала аристократии. Таким образом, сатира Марка Твена «Янки при дворе короля Артура» становится форумом, который позволяет нам увидеть очертания трех культур (Британия средних веков, викторианская Англия, США эпохи Теодора Рузвельта) и соответствующих социальных идеологий.

Раздел II.2, «Концептуализация американского нобилитета в теории и практике организованной молодежной культуры конца XIX – начала XX века», посвящен анализу интеграции культурных идей рыцарства в американской молодежной среде. Подраздел 2.2.1, «Сэр Лаунфаль Дж. Р. Лоуэлла как прототип американского рыцаря», посвящен пересмотру идеи аристократического рыцарского благородства на почве американской демократической культуры. Здесь, прежде всего, ведется речь о ключевом – в данном отношении – тексте американской артурианы, поэме Джеймса Рассела Лоуэлла «Видение сэра Лаунфаля». «Бостонский брамин» Д.Р.Лоуэлл, «англичанин в Америке и американец в Англии»39, посредничая между культурами Старого и Нового света, был одним из первых американцев, принятых академической средой Оксфорда и проявлял немалый интерес к аристократической культуре Англии. При этом его видение ценностей Старого света отличала особая критичность – как и видение ценностей янки, формировавшихся на его глазах – поэтому в его наследии «любой предмет с готовностью сводился к нравоучительности»40. Однако важнейшим критерием культурологичности творчества Д.Р. Лоуэлла становятся его размышления о феномене Природы и осознание ее «благородства». Вслед за трансценденталистами, Лоуэлл видит в природе учителя. Милосердие и щедрость, которым должен научиться Лаунфаль вследствие «видения», навеянного летним сном, сведены в поэме к параллели с безвозмездной щедростью Бога по имени Природа, бесплатно дарующего человеку такие уникальные блага, как июньский день. Подобно природе, прозревший Лаунфаль, малоизвестный герой цикла о короле Артуре, появляющийся на периферии «артуровского» цикла лишь как один из рыцарей двора41, впредь делится с людьми всем, что имеет, бескорыстно и любя. Помимо щедрости, герой научается милосердию, в силу чего он способен не только бросить монету нищему, но и проникается к нему (как и любому другому) подлинным участием. Ассоциирование Лоуэллом благородства с определенными состояниями природы (как и ее неизменными свойствами), рождает в тектонике поэмы уникальный понятийный ряд. Леон Говард, автор монографии «Викторианский странствующий рыцарь: исследование раннего творчества Д. Рассела Лоуэлла», рассуждая об умышленном отходе Д.Р. Лоуэлла от «артуровской» традиции, цитирует предисловие поэта в одном из американских изданий «Сэра Лаунфаля»: «Сюжет (если я могу назвать сюжетом то едва ощутимое присутствие логики причин и следствий) разработан мной самим и, вследствие замысла, я не только расширил круг соперничества ищущих чудодейственную чашу, но и продлил период происходящего до времен, которые пришли уже после правления Артура» [(Howard L., 1952:VII)]. Это объяснение показательно в плане «разлучения» Грааля с Артуром в поэме Лоуэлла. Поэт создает особого рода «внутренний» комментарий, который дает читателю возможность безошибочно понять, что действие поэмы происходит не во времена короля Артура. В результате речь может идти об «артуровской» поэме без Артура и его рыцарей. Очевидно, подобный подход объясняется тем, что Лоуэлл ставит целью отучить читателя от ассоциаций, связанных с благородным происхождением рыцарей Грааля. Подобное разрушение ассоциаций позволяет Лоуэллу изобразить в поэме северный край, в котором расположен замок Лаунфаля как своего рода особый мир, либо «мир в себе»; мир, который может стать новым Эдемом вследствие гения милосердия, явленного Лаунфалю во сне. Это преображающее мир милосердие и есть Грааль, и такой Грааль не может быть ограничен во времени какой-либо эпохой, или местом. Схожим образом, «достижение» Грааля не должно становиться уделом малого числа хороших людей, которых собрал вокруг себя король Артур. И уж если сэр Лаунфаль смог узреть священный сосуд, то это, в принципе, достижимо для каждого. Таким образом, в американском контексте поэмы «Видение сэра Лаунфаля» англо-кельтская мифология сменяется американской мифологией, что становится решающей вехой в освоении Америкой британской «артуровской» традиции.

Подраздел II.2.2, «Рыцарские ценности артуровских молодежных клубов США», рассматривает социокультурный контекст воплощения концепта американского нобилитета, намеченного в поэме Лоуэлла. У истоков внедрения принципов нобилитета американского рыцаря заинтересованными деятелями просвещения и религиозными активистами стоит осознание молодежи как фактора, угрожающего устоям государства. В этой связи священник Уильям Байрон Форбуш (William Byron Forbush, 1868-1927) выпустил в 1901 году книгу под названием “The Boy Problem”, в которой писал о том, как легко отрок может оказаться поглощенным «многими сумасшедшими планами, помыслами о вредоносных деяниях»42. За год до того, педагог и общественный функционер Альберт Луи Бэнкс выступил с мыслью о рыцарском мужестве как уместном образце для подражания в период подготовки к будущему, в котором отрокам «предстоит иметь дело со многими общественными проблемами»43. При этом он отмечал, что не все молодые американцы обладают прекрасным телосложением и не имеют возможности к дерзостным деяниям, в которых черпали радость рыцари былого. Но: «еще более благородные дела высокого рыцарства, еще более честные помыслы, еще более чистое поведение и самоотверженная преданность делу – в наших силах»44. Вскоре психолог Д. Стенли Холл дает такую оценку современной американской молодежи: «Наши молодые люди скорее прорываются в зрелость, нежели вырастают до нее»45. Это «прорывание» происходит, по мысли Холла, потому, что Америка «покоряет природу» и «становится грандиозной материальной цивилизацией», которой присуща «обширная и сложная организация дела, вбирающая в себя все в большей степени и все раньше лучшие таланты и мускулы юности». Холл заключает: «Мы все чаще забываем, что для полного и завершенного понимания своей роли в жизни молодым нужны передышка, досуг, искусство, легенды, романы, идеалы, одним словом, гуманизм»46.

Организованный досуг, искусство, легенды, романы, идеалы стали доступны американским отрокам в рамках клубов, носящих название «Рыцари короля Артура», у истоков которых стоял Форбуш. Эти клубы, как считал Д. Стенли Холл, вобрали в свою ежедневную практику «дух преданности и добродетельности» легенд о короле Артуре и Священном Граале, став «уникальным орденом христианского рыцарства для мальчиков»47. Помимо «Рыцарей короля Артура», в США существовало много общественных кружков для мальчиков/отроков, причем одни из них были основаны на рыцарских ценностях, другие – нет. «Рыцари короля Артура» пользовались организационной методологией британских скаутов и жили лагерями, но в их организации делался упор на братское, эмоциональное и интеллектуальное; концептуально важным здесь был приоритет духовного, а не «практического». Если идеальным продуктом скаутского движения были разведчики, проворные фронтирсмены, то идеальным продуктом «Замков Характера» – местных штаб-квартир клубов Рыцарей короля Артура – был рыцарь, христианский джентльмен. План действий, разработанный У.Б. Форбушем в памфлете «Рыцари короля Артура: как начинать и что делать», был прост, но универсален. Каждый Замок, писал он, это – «братство, закрытое, но не тайное, самоуправляемое, но находящееся под присмотром местной церкви. Оно основано на старейшей английской легенде, легенде о Круглом Столе. Это – возрождение благородной стороны средневекового рыцарства. Замысел состоит в том, чтобы выполнить пророчество о возвращении короля Артура, чтобы вновь установить царство справедливости, чести и набожности»48. У.Б. Форбуш предлагает мальчикам принять имена таких героев Камелота, как Ланселот, Гавейн, Бедивер, Персеваль, Борс и Гарет. Помимо этого, мальчики могли выбирать имена святых (Лука, Георгий, Франциск), эпических героев (Улисс, Роланд), а также имена исторических деятелей (Лютер, Колумб)49. Форбуш был убежден, что «мальчики действительно проживали рыцарские жизни в сообществе, и дух команды, вместо того чтобы тяготеть к идеалам самого шумного или «доминирующего» мальчика (а идеалы подобных мальчиков, как правило, посредственны), поднялись бы до идеалов зрелости в лучшем смысле этого слова»50.

В 1902 году была создана женская параллель «Рыцарям короля Артура», известная под названием «Королевы Авалона» (The Queens of Avalon). В клубах мальчиков/отроков советником был Мерлин; девочек/девушек консультировала Хозяйка Озера (Lady of the Lake). Королевы Авалона, как и Рыцари, прилагали усилия к возрождению «средневековых» ценностей. Эта организация «представляла собой сообщество дам королевского двора, которые, в легендах об Артуре, жили на магическом острове Авалон, земле цветов и плодов, мира и чистоты, благотворности и исцеления и служили человечеству милосердием и красотой. Это было царство идеальной женственности»51. У.Б. Форбуш так мотивирует выбор острова Авалон в качестве символа организации Королев: «ясный, хотя и туманный остров мог бы соответствовать идеализму девочек тем же образом, что Святой Грааль идеализму мальчиков; если Грааль – это видение, доступное зрению особо добродетельного рыцаря, то остров символизирует то состояние общества, которое достигается совместными усилиями чистых сердец. А это – идеал сугубо женский, ведь женщина – это сестра милосердия и целитель человечества, что и в молодости, и в зрелости своей через добродетель правит царством, в котором все мужчины живут в мире и чистоте»52. Таким образом, клубы Форбуша оказались социальным пространством, определившим дальнейшие динамические характеристики процесса становления идеи американского нобилитета. Сюжеты артурианы, усвоенные членами ювенильных клубов в форме игр, коммунальных практик, а также из иллюстрированных пересказов Мэлори Говардом Пайлом, Сиднеем Ланиром, Томасом Булфинчем, «разыгрывались» ими во взрослой жизни в реальных ситуациях, в том числе критических.


<< предыдущая страница   следующая страница >>

Смотрите также:
«артуровская легенда» как ключевой текст в культурном диалоге великобритании и США XIX-XX вв
791.93kb.
4 стр.
Рабство в США в первой половине XIX века
24.2kb.
1 стр.
Российский хронотоп в культурном опыте рубежей (XVIII-XIX вв.) 24. 00. 01 Теория и история культуры
788.82kb.
5 стр.
Гендерный подход в образовательных системах великобритании и США
341.66kb.
1 стр.
Текст, обращенный к детству: самоосознание общества в диалоге поколений
77.05kb.
1 стр.
История англо-американского соперничества за аравийскую нефть в дипломатических документах Великобритании и США
101.81kb.
1 стр.
Мифы и легенды алтая легенда о кедре
195.1kb.
1 стр.
Обама: наука нужна как никогда раньше
208.6kb.
1 стр.
Человек «эпохи джаза» герой нашего времени?
66.12kb.
1 стр.
Особых органов надзора и принуждения, а также войска внутреннего назначения
193.27kb.
1 стр.
Основы конституционного права великобритании
371.58kb.
1 стр.
Авива Халамиш Американские добровольцы в операциях по нелегальной репатриации, 1946-1948 годы1
416.83kb.
3 стр.